Гусар

— Поручик, вы… вы совершенно невыносимы! — сквозь смех выдохнула она, когда я, пытаясь исполнить сложное па, чуть не потащил ее за собой в непредусмотренном хореографией направлении. — Но, клянусь, скучнее было бы с самыми искусными кавалерами!

— Это потому, сударыня, — парировал я, ловя дыхание и балансируя на грани падения, — что они танцевали. А я… Горю! И стараюсь, чтобы вам было весело наблюдать за этим процессом.

Когда музыка, наконец, стихла, и я, поклонившись, проводил Катажину обратно к отцу, меня настигла расплата за победу. Змееглазый подкараулил меня у выхода на балкон, где царила полутьма и прохлада ночи. Его лицо было белым, словно меловая стена, от бешенства.

— Ты не только убийца, Бестужев, — прошипел он, подойдя так близко, что я почувствовал запах дорогого вина и ненависти. — Ты еще и шут гороховый! Ты унизил меня дважды за вечер. Это не сойдет с рук.

В его глазах горело нечто безумное. Он был пьян не только вином, но и злобой. Стало понятно — это не пустые слова. Но прежде чем я успел открыть рот, чтобы принять вызов (отказаться — значило опозорить себя и полк), за спиной шляхтича бесшумно, как тень, выросла фигура седовласого поляка– того самого, из приемной министра.

— Не здесь, Казимир. И не так, — произнес он тихо, но с такой железной властностью, что молодой шляхтич вздрогнул. Глаза Седого, лишенные всякого тепла, впились в меня.

Я не успел ничего умного вставить в ответ, а поляки уже развернулись и растворились в темноте балкона, оставив меня наедине с леденящим ночным воздухом и неоформленной угрозой. «Нечто более интересное…» Это звучало как приговор, отложенный для более изощренного исполнения.

— Чёрт бы их всех побрал с их панскими выкрутасами! — раздался за спиной знакомый голос. Ржевский подошел, хмуро глядя вслед удаляющимся полякам. — У этих панов на лицах написано, что они с удовольствием станцевали бы мазурку на наших могилах. Ты как, Бестужев? Цел? Не вызвал?

Я повернулся, заставляя себя расслабиться, и усмехнулся. Внутри все сжималось от дурного предчувствия, но паника была роскошью, которую сейчас позволить себе не могу.

— Я? — фыркнул, делая вид, что поправляю манжеты. — Цел и невредим, поручик. Просто размышляю, что шампанское в зале, наверное, уже теплее парного молока. Негоже заставлять его ждать. И нет, не вызывал. Старичок увел его, как щенка. Интересно, кто такой этот седовласый пан…

— О, я уже выяснил. Это и есть сам князь Радзивил. — Ответил поручик.

Он вгляделся в мое лицо на секунду, затем его собственную физиономию озарила привычная бесшабашная ухмылка. Легкая тень ревности из-за танца с Катажиной, видимо, ушла, сменившись жаждой действия.

— А насчёт шампанского, друг мой, самая здравая мысль за весь вечер! К дьяволу поляков и их интриги! Мы — гвардия! А гвардия должна блистать! И пить!

С этими словами Ржевский подхватил меня под руку и потащил обратно в жаркий, шумный водоворот зала.

Мы действительно блистали. Наше возвращение стало сигналом к началу веселья. Нас тут же окружила плотная толпа гостей — мужчин, жаждущих услышать байки, и дам, привлеченных скандальной славой и только что продемонстрированной «победой» на танцполе.

— А вот и герои! — прогремел добродушный бас. Расталкивая толпу, к нам протиснулся тучный генерал, мундир которого сверкал огнями из-за большого количества орденов. — Позвольте, господа, лично засвидетельствовать свое почтение! Слыхал, слыхал я про вашу словесную дуэль, поручик Бестужев! Ну-ка, просветите, как вы этого зазнайку Орлова на место поставили? Говорят, стихами!

Мы оказались в эпицентре всеобщего внимания. Отступать было некуда, поэтому я сделал то, что у меня получалось лучше всего в этом теле — превратил историю в захватывающее шоу.

— Что вы, ваше превосходительство, — начал я со скромной улыбкой, тут же переходящей в озорную. — Просто господин Орлов был так уверен в остроте своей сабли, что совсем позабыл про остроту ума. Мне лишь пришлось ему об этом деликатно напомнить… в рифму, да с изяществом.

Я вкратце, с живыми жестами и самоиронией, пересказал историю поэтического баттла. Зал взорвался смехом и одобрительным гулом.

— А история с изменниками?! — не унимался кто-то сбоку. — Говорят, вы вшестером семерых вооруженных до зубов шляхтичей скрутили, как цыплят!

Тут я стал серьезнее. Я рассказал о ночной вылазке, но подал ее не как личный подвиг, а как гимн гусарскому братству, расписав, как храбро дрались Ржевский, как Марцевич прикрывал спину, как Алексин бился против двоих.

— Нас было немного, — закончил я, обводя взглядом своих товарищей, чьи лица засияли от гордости, — но за спиной каждого из нас стояла вся мощь и честь нашего полка. И враг это почувствовал на своей шкуре.

Эффект был ошеломительным. Я не просто рассказал — я создал легенду. В глазах окружающих мы были нерушимыми братьями по оружию.

— За гвардию! За гусарское братство! — зычно провозгласил Ржевский, и нас завалили тостами. Шампанское лилось рекой.

В разгар всеобщего веселья, подогретый вином и всеобщим вниманием, Ржевский вскочил на стул, заставив звякнуть хрусталь на ближайшем столе.

— Господа! Минуту внимания! — заорал он, едва не потеряв равновесие. — Я хочу предложить тост за ту, чья красота сегодня затмевает все звезды и свечи в этом зале! За нашу прекрасную музу бала — панну Катажину Ожаровскую! Сударыня! Позвольте вашу туфельку! Чтобы выпить за ваше здоровье из этого… эээ… изысканного сосуда!

Катажина, смеясь и слегка смущаясь под взглядами всего зала, протянула ему свою атласную туфельку. Ржевский торжествующе наполнил ее до краев шампанским и… протянул не себе, а мне! В его глазах читался и вызов, и едва уловимая обида — я увел даму на танец, пришла пора расплачиваться.

Внутри меня все взбунтовалось. Пить из туфли?! Серьезно?! Это же верх дикости и антисанитарии!

К счастью, все оказалось гораздо проще. В туфельку Ржевский засунул фужер с вином и протянул ее мне.

Я взял «тару.» Взгляд встретился с глазами Катажины, в которых плясали смех, смущение и немой вопрос: «Справитесь, граф?». Я поклонился ей, потом — всему залу, подняв «сосуд» высоко.

— Господа! Мне приходилось пить из разных сосудов, — провозгласил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Из хрустальных бокалов, из кружек, из походной фляги… Но ни один из них, клянусь, не был столь прекрасен. За вас, сударыня! За красоту, вдохновляющую даже самых неуклюжих гусар на подвиги!

Я осушил туфельку одним махом, под бешеный рев однополчан и взрыв аплодисментов всего зала. Этот жест стал оглушительной кульминацией нашего триумфа.