Хайноре
Шрифт:
Заулыбалась Нора. Вспомнила и мамкины галушки и тятькино бродило с кислинкой на языке. От него потом ходишь веселый, легкий, как перышко, и на душе сладостно, как от поцелуя любимого. Тятька совсем недавно перестал ей бродило водой разбодяживать, сказал мол взрослая уже, можно и так пить. Ох как Нейка потом на нее взъелся…
— Ну а плачешь ты чего, Нора? — И впрямь… смотрит на платье, а оно все в разводах от слез. — Давай говори мне правду, что стряслось?
И Нора вдруг разрыдалась пуще прежнего и все как на духу выложила.
Гавар хмурился, ругался, грузно вышагивал по скрипучему полу, то за голову хватаясь, то размахивая кулаками.
— Падаль
Нора вся съежилась от чего-то, сжалась, глядела на Гавара исподлобья. Не хотела она замуж за него… старый уже, совсем неладный… как вообразишь такого на себе, так сразу дурно становится… Тут она и вовсе пожалела, что все ему рассказала, встала, слезы утерла…
— Не нужно так, пожалуйста. Не хорошая я жена, порченая, без приданного, нищенка, еще и северянином помеченная, негоже такому видному человеку до потаскухи опускаться…
— Да что ж ты наговариваешь на себя, глупая, брось! Это ж не ты под северянина легла, это ж он тебя силой взял, черт окаянный, ух я ему! Невиновная ты, а Отец Всесоздатель все видит, все понимает, и я понимаю…
Норе вдруг совсем страшно стало. И ведь неплохо же это, стать женой человека состоявшегося, богатого, не пропадет с ним, ну а старый что… ну потерпит, рыжего же терпела… Но отчего ж ей под варваром и убивцем приятнее оказаться, чем под честным человеком?.. Устыдилась Хайноре самой себя, заругалась последними словами, точно же потаскуха, точно же дрянь… осквернил ее бес рыжий, мысли дурные в голову посеял… он все виноват, он! Пускай Гавар его прирежет, задушит как скотину, пускай отомстит за них за всех! Может тогда она от бесовского влияния очистится… в храм сходит, снова Отцу поклонится, больше не будет с солнцем разговаривать… честной женщиной станет, за честного человека замуж выйдет и честных детишек нарожает, пущай так и будет.
Вот как они с Гаваром порешили. Пускай, значит, Норочка сидит на постели, а как только этот мракобес, так сказать, окаянный явится и в дверь постучится, так она скажет голоском своим соловьиным "Заходи, родной", а Гавар тем временем за дверью схоронится, и как только пес северянский зайдет, он ему меч свой на темечко и опустит. Рука у меня, так сказать, тяжелая, клинок еще от прадеда достался, добротный, не раз на дорогах лихих спасал.
Нора кивала и слушала, раздумывала уже как хозяйством мужненым будет распоряжаться, как ей все завидовать будут, как станет самой богатой в Постушьем Доле. Пригляделась она к Гавару, как тот мастится тушей своей меж дверью и стеной, дак вроде и не такой он и старый, седины совсем чуточку, борода густая мясистую шею прячет, а брюхо… ну так тятька к своим годам тоже брюхо знатное наел, это, можно сказать, гордость…
И вроде бы смирилась она уже с судьбой такой, как дверь без стука отворилась.
— Ну, со старостой я… Ах ты сука!
Не успел Гавар меч опустить, как северянин раз и отскочил! А клинок бах! и в пол как ударится, а рыжий как прыгнет на Гавара, как скрутит его, гибкий, увертливый, что змей. Нора вскрикнула, с ногами на кровать вскочила, а эти двое давай бороться и пыхтеть, один
душит, другой рвется, кулаками как молотами в разные стороны машет, да без толку. А потом рыжий как рыкнет, как сожмет со всей силы, Гавар глаза закатил, посинел и хрусть! сразу обмяк. И уже не Гавар это был, а мешок бездыханный, сломанная кукла… рыжий разжал руки, и тело грузно съехало на пол.Он смотрел на нее страшно глазами вращая, дышал часто и громко, как загнанный зверь, и чувствовала Хайноре, как сама, точно мертвая на постели оседает.
— Что ж ты, дура, наделала…
— Я?..
— Ты! Молчать надо было, молчать! Ну давай сюда язык, сука ты такая, он тебе уже не нужен…
Хайноре тут же слетела с постели, упала ему прямо в ноги, ухватила за сапог, прижалась.
— Я не хотела! не хотела, прости! прости дуру, не буду так больше, ни за что не буду, никому не скажу, прости, прости, прости! он сам! сам спросил, сам догадался, я не хотела говорить, не хотела, не калечь, молю тебя, молю! что скажешь, все, что скажешь сделаю!..
А сама ревела, себя не помня, страшно ей было, так страшно, как только может быть человеку, так она кары Всесоздателя не боялась, как этого северянина.
Сгреб он потом ее одной рукой, бросил на кровать, она сжалась, забилась в угол, глаза руками закрыла и наревелась всласть, досуха. А когда пришла в себя, поняла, что не стал северянин ее наказывать, подняла тяжелую голову и огляделась.
Рыжий уже деловито обшаривал Гаваровы пожитки, и складывал все самое ценное на краю постели. Там и кошель увесистый был, и три головки овечьего сыра, и хлеб, и бурдюк с брагой и еще всякое по мелочи. Только на тело у стены Нора старалась взгляд не опускать…
— А улов-то хороший, — усмехнулся северянин, разглядывая Гаваров меч. — Старый, конечно, видно. Но добротный. На первое время сгодится. — Сунул его себе за пояс, а потом глянул на Нору. — Ну, подельница, вставай, собирайся. Тикать будем. Да побыстрее.
Жена
Из Выселок они ушли быстро, окольными путями, стараясь кузнецу и старосте на глаза не попадаться. Ушли и долго долго шли вперед то по тракту, то через лес, чтобы ненароком патруль не встретить. Уж очень северянин боялся, что его признают. А чего его признать? Мужик мужиком, а что с северными корнями, так то приглядываться надо. Не понимала Нора его, но слово лишнее сказать боялась. Ежели велел рыжий с дороги свернуть, значит свернет, куда скажет пойдет.
Шли до самой ночи, а ночью встали лагерем на берегу Маслички, развели костер и грелись, поедая сыр, да запивая брагой. Нора вздыхала грустно, очень уж ей хотелось хотя бы ночку в постели поспать, всяко мягче, чем на земле. Интересно, а северянин в самом деле хотел в Выселках осесть, пока у кузнеца монетку не заработает?
— Сдурела что ли? — хохотнул рыжий, когда она спросила. — Вот мне надо время терять. Обчистил бы его как липку в первый же день, и поминай как звали.
— Ты ещё и вор…
— Поглядел бы я на тебя, окажись ты одна на наших островах, — фыркнул рыжий. — Ты б не только воровать стала, ты б и легла под кого придется.
— Уж после тебя хоть под лешего!
Северянин расхохотался, шлепнул Нору по заду и снова к бурдюку приложился. Сегодня он что-то добрый был, даже за колкость не наказал, не иначе как захмелел… и впрямь. Развалился у костра, голову на бревно опустил, а глаза блестят, бледные его, будто маслом смазанные. Хорошо ироду, зло думала Нора, вот бы вынуть сейчас нож его, перерезать глотку, а может и обождать пока заснет… Мысль крамольная грела ее пуще огня.