Хайноре

— Что тут творится? — шепотом спрашивает Нора, дергая северянина за рукав. — Что такое? Ну скажи, скажи!

— Цыц! Молча иди.

— Ну пожалуйста! Я сейчас с ума сойду, вот прямо тут сойду, ну скажи!

— Если не заткнешься, — прошипел он ей в ухо, скалясь, — я тебя на улице оставлю соколиному патрулю на поругание, поняла?

— Поняла…

Да уж, подход к нему еще искать и искать, как в кромешной тьме иголичье ушко…

Моряк их будто не слышал. Шел себе впереди, словно не боясь удара в спину, насвистывал какую-то старинную детскую песенку, Нора едва не стала подпевать. А потом остановился у неприметной деревянной двери в какой-то большой сарай, открыл ее, и двинулся дальше по улице, будто бы ничего не делал, ничего не говорил и вообще мимо шел, к пивнушке, а дверца сама открылась, не знамо как, может сквозняк… Пока Нора удивленно смотрела ему в след, рыжий недолго думая взял ее за руку и тенью скользнул в проем.

Они шли вдоль высоких стен из бочек и коробов, в полумраке, ловя отдаленный дрожащий свет лампадки. В конце концов рыжий остановился.

— Ну, будь здоров, Топор.

— Лис. Вот уж не ждал…

Нора выглянула из-за его спины, осторожненько, чтоб хоть пол глазком посмотреть. Топор был невысоким, но крепким, шире в плечах даже рыжего, и лицо у него в самом деле было как топор — узкое, со здоровенным острым носом, хоть заместо гарпуна пользуй. А глаза маленькие, и совсем Норе не понравились. Особливо, когда они ее увидели.

— Кто это с тобой?

— Да так. Девчонка одна, деревенская. Помогла мне.

Топор кивнул, махнул рукой на стул напротив, и рыжей присел, а Нора осталась стоять в тени деревянных ящиков, так ей отчего-то покойнее было. Тятька всегда злился, когда она так делала, пряталась в углу или в тенях, говорил, так мол делают или трусы, или тати какие. Но она была маленькая и ей нравилось чувствовать себя мышкой, юрк туда, юрк сюда, никто тебя не видит, не слышит, а ты — всех. Когда подросла, так отучилась прятаться, наоборот нравилось, когда смотрят и глаз оторвать не могут. А вот сейчас вспомнила вдруг, и снова тени стали друзьями…

— Ну рассказывай, брат, — Топор взял бутыль со стола и разлил по стаканам. — Как ты на этом берегу оказался?

— История долгая, всего не рассказать, сам понимаешь.

Топор зыркнул на рыжего хитро, с ухмылкой.

— Государственная тайна?

Северянин усмехнулся, словно бы отражая усмешку Топора, и развел руками.

— Уж не обессудь.

— Да брось. Понимаю. Махнись мы с тобой местами, я так же скажу. Хотя в твоей шкуре мне б оказаться не хотелось.

— Верно, в штанах великовата будет.

Северяне расхохотались.

— Значит, угодил в передрягу по государственной нужде, — Топор задумчиво тянул из стакана. — Дай угадаю, на родину хочешь переправиться?

Рыжий кивнул. Топор сунул руку за ворот рубахи, Нора отчего-то вся натянулась, напряглась, но северянин просто лениво почесал волосатую грудь. Помолчал. Глянул на Нору, потом опять на северянина. Потом усмехнулся, крякнул и с укором покачал головой.

— Бес тебя одноглазый в рот, Лис, что ж ты натворил…

— О чем ты толкуешь? — нахмурился рыжий. — Не пойму.

— Это ж ты Палач, да? Ты в Выселках шишку важную приделал?

Нора охнула, и тут же сжала рот ладонями. И прямо видела, как северянин на глазах всем телом напрягается, аж стул под ним заскрипел.

— Какой еще Палач?

— Да вот такой вот. По всем селам и весям твоя рожа сейчас висит. И девки твоей. И приметы вот — рыжий мужик, мелкая чернявая баба. Представляются то мужем и женой, то сестрой и братом. Где ты болтался все это время, что не знал?

— По лесу, — процедил рыжий. Так его перекосило, что Норе страшно стало…

— Ну и вляпался ты, Лис.

— Чушь бешеная! Он ж пастух какой-то плешивый был, а не принц!

Топор откинулся на спинку стула и пожал могучими плечами.

— Вот уж не знаю. Но начальник Вирхи лютует как бес, будто родного брата потерял.

Ох-ох-ох, что же с ними теперича будет… ищут… ищут, значит… а она тогда на Айну напала… еще хуже сделала, они с тятькой видно тоже потом рожи их в деревне своей увидели и пожалились гвардейцам… Ох, что бы было, ежели она все ж таки уговорила рыжего в деревушку сунуться за башмаками, да платьишком…

Северянин пожевал губами.

— Тогда мне без тебя в самом деле не справиться, брат.

Топор кивнул.

— Помогу, чем смогу, конечно. Но подождать придется. Сейчас даже самое захудалое суденышко с волкодавами обходят, все углы вытряхивают. Мое через недельку отчаливает туда вас и пристрою.

— Да чтоб меня! — вдруг рыкнул северянин и по столу раз! кулаком. — Мы в город по его бумагам вошли. Дай им день-два всё прознают… Нет у нас недели, брат.

Теперь Топор жевал губами, да кружку теребил толстыми пальцами, а потом махнул рукой.

— Ладно, не реви, разберемся. Дай хоть два дня мне, поговорю с должниками. Авось посажу тебя матросом куда-нибудь, дальше сам.

Рыжий кивнул.

— Хорошо бы.

— А с ней что делать? — Топор кивнул на Нору.

— Ее бы пристроить в дом какой-нибудь, — та едва не охнула, а рыжий даже не глянул на нее. — Девка-то обычная, не слишком приметная, без меня ее не признают. За эту услугу я с тобой отдельно рассчитаюсь, дай только срок.

Топор смотрел на рыжего пристально, постукивая треснутым ногтем по рябой столешнице.

— Все мечты свои мечтаешь?

— Посмотрим, как запоешь, когда я высажу на этом берегу свои драккары.

Мужчины посмеялись, и только Норе было совсем не смешно.

Капитан

Неприметная девка, обычная. Деревенская дурочка, значит. Вот я ему кто. Вот как я ему. Вот скотина рыжая. Вот северянская богомерзь. Ну погляди у меня, погляди на какую-нибудь девку! Я тебе… я тебе штуковину твою в узел свяжу, я тебя сама твоим же ножом, ты у меня!..

Нора смотрела, как рыжий с Топором хохочут, брагу хлещат в два рта, да лбами бьются, как бараны. Смотрела, хлебала похлебку, изредка натыкалась зубом на кусочек мяска, но и то было в радость. Утром она проснулась в одной из комнат постоялого двора, одна и в холоде, а когда спустилась — эти уже с утра пораньше пили. Трактирщик, тот самый с козлячей бороденкой, плеснул ей вчерашнего варева в миску, а в кружку — вина, что на вкус было кислым и пресным. В общем, совсем не царские кушанья, даже не их деревенские…

И так целый день. Аккурат с утра до ночи! Северяне — пьют себе, пьют, народ то уходит, то приходит, а брага в их кружках не кончается, словно в сказке про Сытую деревню. Днем Нора еще попыталась разнять этих двух пьяниц, но рыжий только отмахивался и огрызался, а настаивать она побоялась.

— Ну вот такие у них порядки, — пожал плечами трактирщик, когда она у него спросила — когда ж те напьются уже вдоволь. — Северянские. Повстречал старого друга — напои его до заплывших зенок.

Ей совсем это все не нравилось. Ежели уж их ищут, так не стоило ли схорониться где-то в подвалах, а не сидеть тут у всех на лбу, точно прыщ зудящий? Но Топор утверждал, что все здесь свои, и бояться нечего, он со всем разберется, ведь Лис ему что брат родной, кто ж его в свое время от казни спас, сбежать помог — Лис, брат, друг, вторая душа, так вот Топор говорил, раз дцать сказал, а рыжий будто каждый раз как первый слышит, кивает, улыбается, бодается, едва ли не лобызаются там, будто полюбовники.