Химия

* * *

«Полный, братцы, ататуй, панихида с танцами, и приказано статуй за ночь снять со станции». В голове который день поет Александр Галич, чьи тексты я вызубрил наизусть в пятнадцатилетнем возрасте. Его альбом «Поэма о Сталине» еще долго будет хранить актуальность. Диктаторы могут менять флаги и политические программы, они могут держать в кулаке целый материк или лишь небольшой поселок. Роднит их одно — неизменно некрасивый и позорный конец. «Плохо спится палачам по ночам, если снятся палачи палачам, и как в жизни и еще половчей бьют по рылу палачи палачей, как когда-то, как в годах молодых, и с оттяжкою ногою в поддых. И от криков и от слез палачей так и ходят этажи ходуном…».

Надеюсь, что Александра Леонтьевича сейчас никто не бьет. Как не должны бить Леонида Кучму, Юрия Луценко и других им подобных. Тех, кто уже рухнул с Олимпа и тех, кто прямо сейчас восседает на вершине и жадно пожирает мед и амброзию, ошибочно полагая, что сможет таким образом заполучить бессмертие. Этих людей нельзя бить, и отнюдь не из гуманизма. Простая физическая боль от ударов может отвлечь от куда более страшной боли, которую испытывает всякий вчерашний небожитель, оказавшись на дне. По доносящимся слухам, Александр Леонтьевич уже начал давать показания. Не исключено, что он утащит за собой еще пару человек. Своих покровителей из областной пенитенциарной службы. А может и не утащит. За чаем обсуждаем перспективы неудачливого коррупционера:

— Забавно, если ему дадут ограничение свободы. Ментовских исправительных центров не бывает, пошлют сюда. Бывший следователь тут сидит, бывший участковый, пара гаишников была, будет бывший начальник.

— Интересно, чем он тут занимался бы. В завхозы карантина пойдет?

— Да какие завхозы: с петухами жить будет без вариантов, мочи плеснут в рожу и поехал. — Не надо Леонтичу мочи. Хуже чем сейчас ему уже не будет все равно.

* * *

За день до печального конца карьеры Александра Леонтьевича нас посетили люди, назвавшиеся журналистами «Профиля». К их приезду администрация подготовила показательное выступление: начальник при полном параде, невиданная доселе техника на производстве, цивильные зеки. Меня пригласили для интервью, правда ничего интересного не рассказалось: от меня явно ждали какой-то тюремной экзотики, а я не сильно люблю говорить о том, в чем недостаточно разбираюсь. Хотелось рассказать не про масти и понятия, а про недостаточное финансирование колоний из госбюджета, неразумно организованное производство, безработицу и принуждение к бесполезному и неоплачиваемому труду. Но времени на разговор было мало, а возвышавшийся за спиной начальник ловил каждое мое слово. Не уверен что получилось.

Многие опытные зеки говорили, что текст в «Профиле» будет приторной показухой, попыткой прилепить нимб к натруженной голове Александра Леонтьевича и представить его оппонентов матерыми уголовниками, подлецами или попросту идиотами. Я все же не хочу верить в такой сценарий, писать откровенную ложь в условиях, когда она может быть в мгновение ока опровергнута изнутри — было бы не только некрасиво, но и в высшей мере глупо.

Журналисты произвели слишком приятное впечатление, так что вообразить их в качестве марионеток начальника не получается. Тем более, что представления администрации о пиаре и работе с прессой крайне неуклюжи, доктор Стасюк явно не дотягивал до Геббельса.

В любом случае, после недавних событий было бы странно писать статьи, восславляющие бывшего начальника.

* * *

Соседи склоняются через плечо: «Напиши Стасюку некролог. Начал плохо, кончил еще хуже. Вторая серия будет в тюрьме».

Аминь.

01.04.2011

В ожидании оттепели

Каждый второй разговор в последнее время посвящен теме амнистии. Осужденные живут слухами и отрывочной информацией, как правило, очень противоречивой и имеющей слабое отношение к реальному положению вещей.

«Выпустят каждого пятого»; «Каждого третьего»; «Четыре тысячи из двухсот. Как всегда, беременные старики старше 70 лет, нам ничего не светит»; «А я спокойно сижу, все равно наркоманов выпускать не станут»; «к 9 мая сделают по-любому», «ко Дню независимости!», «Да не будет вообще никакой амнистии, это разводка все, два года уже обещают».

Стоит произнести вслух волшебное слово «амнистия» — обязательно соберешь кружок спорщиков.

Выслушиваю новости по таксофону: Верховной Раде не хватило десяти голосов, чтоб принять многострадальный закон во втором чтении. Теперь амнистия опять будет рассматриваться в профильном комитете. Политики играют в сложную игру, каждой партии хочется выглядеть единственными благодетелями. В то же время нужно выдержать баланс доброты и популизма.

Амнистия — это избавление и шанс на новую жизнь для тысяч заключенных и их семей, но в то же время пугало для миллионов обывателей, видевших тюрьму лишь по телевизору. И те, и другие — электорат, никого нельзя разочаровывать. На смену погоревшему на взятке начальнику колонии пришел новый исполняющий обязанности. Внешне немного похож на подросшего президента России Дмитрия Медведева, или, если кому-то ближе, на музыканта Бойда Райса. Обещает устроить глобальный ремонт, а значит — дать работу всем желающим получить «поощрения», которые необходимы для досрочного освобождения или выезда в отпуска.

«Это все-таки не зона, а почти свобода. И выглядеть это место должно соответственно». Риторика несколько более оптимистичная, чем слова предыдущего начальника «ты в тюрьме», которыми он приветствовал прибывших «со свободы» осужденных. Приезжавшие на свидание друзья из Москвы окрестили наметившиеся перемены «медведевской оттепелью». Надеюсь, что шутка не окажется пророческой: настоящая «медведевская оттепель» на практике обернулась дальнейшим закручиванием гаек и репрессиями.

Среди книг, переданных москвичами — «Исход» Петра Силаева, он же Петя Косово, он же Пит, он же DJ Stalingrad. Сейчас автор находится в международном розыске и кочует по Европе, периодически отписываясь то из французского гетто, то с немецкого танцпола, то из польской тюрьмы. Панк-музыкант, писатель, обладатель какой-то ученой степени по теологии.

Достойная жизнь. Петя ушел в бега, после того как засветился среди участников акции протеста в подмосковных Химках. Власть имущие близко к сердцу восприняли пару разбитых в мэрии окон и показали, что русское правосудие умеет быть гораздо более бессмысленным и беспощадным, чем русский бунт. Двух обвиняемых, Максима Солопова и Алексея Гаскарова, сейчас судят [14] . Свидетели обвинения — наркоманы, и близко не подходившие к месту событий, излюбленный инструмент милиции и прокуратуры, причем не только в России; подобным образом посажены многие мои соседи по исправительному центру.

14

Лёшу оправдали, Максим получил условный срок. На момент редактирования книги Алексей Гаскаров был арестован повторно по «Делу 6-го Мая». (Прим. автора).

Другой главный обвиняемый по Химкинскому делу, Денис Солопов, сейчас сидит в Лукьяновском СИЗО. Это называется «экстрадиционный арест», украинских законов Денис не нарушал, напротив, пытался получить статус беженца. Его «приняли» прямо в иммиграционной службе, в момент получения необходимых бумаг.

Незаконно, но кому это у нас когда-либо мешало. Мы с Денисом встречались незадолго до моего отъезда в Коцюбинское. Я напоследок подумывал, не уйти ли в бега, но решил не рисковать, рассчитывая на скорое возвращение. В свою очередь, тоже советовал Денису покинуть Украину и искать убежища в какой-нибудь более предсказуемой стране. Он тоже не захотел. В Киеве у него уже намечалась выставка: Денис тоже художник и, в отличие от меня, даже умеет рисовать. Недавно суд продлил ему содержание под стражей, теперь ждем апелляции [15] . В СИЗО существенно хуже, чем здесь.

15

Денис покинул украинскую тюрьму за неделю до меня и вылетел в Голландию, где получил политическое убежище. Мы успели попрощаться с ним и обменяться впечатлениями, повторно встретимся уже в Европе. (Прим. автора)

Москвичи рассказывают, как наклеили на приемную МВД вывеску «киевское отделение химкинской мусарни». Одобряю. Лозунг «мы все живем в Химкинском лесу», озвученный еще в августе, когда репрессии только начались, оказался пророческим. Вроде бы и лес вырубили, только выхода из него все равно не видно.

* * *

Сосед по комнате разговаривает во сне. В последние дни — особенно ярко, вскакивает, жестикулирует, общается с воображаемыми и с живыми людьми. По большей части кроет кого-то матом, иногда зовет на помощь, иногда смеется. Я больше всего ценю, когда он произносит длинные тирады на непонятном, но, судя по звучанию, вполне структурированном и логичном языке.