Химия

Коля родился в деревне В двухстах километрах от Киева, Окончил девять классов. Пошел в армию, где строил генеральские дачи. Автомат держал в руках дважды. В деревню Коля возвращаться не захотел, Приехал в столицу. Крал магнитолы и телефоны из машин, Позже начал вскрывать квартиры. Его арестовали. Следователь пообещал условный срок В обмен на чистосердечное признание. Коля согласился и подписал все бумаги. Ему дали четыре года лагеря. Он перерезал вены и неделю пролежал в коме. Колю откачали и привезли в нашу камеру ждать этапа. Здесь он простудил уши и почти оглох. Каждый день Коля тщательно бреет голову И что-то напевает себе под нос.

В углу камеры сидит сумасшедший. Он не называет свое имя и статью. Мы знаем лишь фамилию: Фролов. Каждое утро он подкрадывается к списку заключенных у двери И начинает его стирать, Чтобы запутать охранников. «У меня с головой не все в порядке, мне надо на больничку», Постоянно говорит он И просит у нас бумагу и ручки, Чтобы писать письма в суд. В своих письмах Фролов перечисляет в столбик марки машин. Листы он хранит под подушкой несколько дней, а потом рвет. Иногда он ворует чужую еду, Его за это бьют, но не сильно, жалеют. А он смотрит на сокамерников и спрашивает: «Ваш дедушка тоже работал в МВД?». Иногда Фролов стучит головой в дверь, Иногда пытается повеситься на воображаемой веревке. Мы пообещали ему подарить настоящую, Если будет хорошо себя вести и не шуметь.

У Сергея из Херсона неприятная статья Растление несовершеннолетних. Его не били, но встретили прохладно. За стол пустили лишь на третий день. Сергея обвиняют в растлении сына и дочери, Четырнадцати и шестнадцати лет соответственно. Донесли соседи. Дети молчат, Сергей не признает вину, Говорит, что все это козни завистников. Он уже пролежал 28 дней в психбольнице и был признан вменяемым. В больнице кормили разноцветными таблетками, От которых болела голова и хотелось спать. Сергей прятал их между нижней губой и зубами. Когда санитары заметили это, они сделали пару уколов. Теперь он подолгу стоит на одном месте без движения И по три раза в день повторяет шутки про «Чахлика невмирущего» и «Межповерховий дротохід». По статье 156 ч. 2 Сергей может получить три года. За это время он успеет пошутить не менее 3285 раз. Бизнесмен Сергей любит говорить о клубах, Вход в которые стоит сто долларов, и о дорогих автомобилях. По камере он ходит в костюме с надписью Free Fight И по утрам долго зачесывает назад редеющие волосы. В тюрьму его отправила жена, С которой Сергей не поделил имущество. Он продал свою машину, Теперь ждет суда за угон, мошенничество И еще что-то там в довесок. В общей сложности ему светит до 9 лет. Сергей — русский патриот, хоть и татарин. Он любит Путина, гордится шапочным знакомством с Кадыровым И клянет прозападное украинское правительство, Упрятавшее его за решетку из русофобии. Поначалу Сергей был настроен на борьбу с судом до победы, Но теперь разочаровался в своих силах. Он все чаще курит и спит целыми днями, Встает, только чтобы поесть. Лицо Сергея распухло, под глазами мешки, И сильно болят зубы и печень. У него есть аккаунт на Одноклассниках. Перед арестом Сергей поставил статус «помогите, я в тюрьме». Его сразу исключили из группы «100 % VIP», Четыре подруги удалили из списка друзей. А какая-то неизвестная девушка поставила оценку «1» под фотографией И назвала уродом. Студент Вася занимается культуризмом И выглядит очень внушительно, Поэтому при аресте ему сразу прострелили ногу, Чтобы не дергался. Потом долго били по ребрам. У Васи было при себе немного марихуаны, Ему досыпали еще и пришили торговлю В особо крупных размерах. Он сидит в СИЗО уже девять месяцев, Нога успела зажить. Вася постоянно тягает самодельные гири Из скрепленных парами шестилитровых бутылок, И строит планы на будущее: когда освободится Он хочет стать веб-дизайнером, переводчиком Или заниматься нанотехнологиями. Две недели подряд его ежедневно Возили на ознакомление с делом, Показывали две страницы и везли обратно. Целыми днями Вася сидел в автозаке. В туалет ходил в пакетик, Который прятал под лавку, как сюрприз конвойным. Потом его вызвали в райотдел, Как свидетеля по новому делу. Сказали, что опера, которые Васю арестовывали, Сами теперь под следствием За пытки и превышение служебных полномочий. Один из них в СИЗО, другой в бегах. Правда на судьбе Васи это не сказалось, Он продолжает сидеть, суд затягивается. Арестованный опер сидит в соседней камере, Они с Васей могли бы перестукиваться через стенку. Саша третий месяц сидит за сутенерство. Восемь месяцев был под подпиской о невыезде, Но перед судом дал слишком маленькую взятку И был отправлен в СИЗО, Для острастки. На самом деле Саша — не совсем сутенер. Он строитель, немного подрабатывал таксистом. Накануне чьей-то свадьбы его позвали на мальчишник. Мальчишник проходил в сауне, с проститутками. Саша с друзьями попал под облаву, Всех шестерых задержали и обвинили в «принуждении к проституции». Девушки блюли профессиональную честь И всю вину брали на себя, Но их показания не играли роли. Следователь и прокурор хотели денег. Суд затягивается, а Саша сидит в изоляторе. На воле его ждет невеста. От нее постоянно поступают передачи И нежные записки. Она уже занесла денег нужным людям И после следующего суда Сашу снова выпустят под подписку. У них должна получиться очень крепкая семья. Димон сидит по 309-й, Уже второй год под судом за хранение героина. У него странное лицо: детское и старое одновременно. На самом деле ему около двадцати пяти. Однажды после чифиря Димон рассказал историю: «Было нам лет по тринадцать. Малые были, не ширялись еще, Но трамадол жрали. Как-то подваливает после уроков кореш, И говорит, что Ксюху из параллельного класса завафлили. Теперь она у всех сосет и дает в жопу. Короче, мы с пацанами собрались человек десять, Взяли водяры, пошли в подвал, отодрали ее, Навафляли на лицо и на язык по полной. Короче, прошла пара недель, К маме в гости приходит подруга. Смотрю, а это мать Ксюхи, а с ней дочка. Я отозвал ее в сторону и говорю: «Слышь, блядь, если какую-то посуду в доме руками тронешь, Тебе не жить». Сидим потом за столом, она вся трясется, Рот боится открыть и не жрет ничего. Потом мать зачем-то послала меня к ним домой. Я прихожу, принес там что-то, забрал, Вижу, а Ксюха в свою комнату зашла. Я за ней захожу, гля, а она лежит в кровати, Трусы приспущены и пизду лимоном натирает. Я спрашиваю: «нахуя, дура?». А она говорит: «чтобы девственность восстановилась, Это все было ошибкой, я не такая на самом деле». «Хули ты не такая», — говорю, — «сейчас переебу тебя, блядь». А тут меня мать ее услышала и погнала из квартиры. Потом еще моей позвонила, дома пиздец был. Три года назад видел я ту Ксюху, С коляской шла, дура страшная, не узнала». История показалась нам забавной. Особенно мы смеялись над эпизодом с лимоном. Ведь всем понятно, что так девственность не восстановить. У Лени из Кременчуга суровый характер, Он несколько раз сидел по тяжким статьям, В лагере кого-то порезал, говорит, что за дело. Завязал, вроде бы. У него жена и четверо маленьких детей. Они сидели в кафе с женой и кумой, общались, выпивали, но в меру. Когда зашел бывший участковый, работающий теперь охранником. Очень пьяный. Стал приставать к Лениной жене. Леонид попросил его отойти. В первый раз вежливо, во второй раз грубо. Участковый засмущался и вышел. Через полчаса на улицу вышла и Ленина жена, подышать свежим воздухом. Участковый, карауливший возле входа, полез к ней обниматься. Она с визгом забежала обратно в кафе. Милиционер побежал следом. Леня схватил первое, что попалось под руку, и ударил не глядя. Нож для фруктов вошел под сердце и переломился у рукоятки, участковый упал. Немного полежал, встал, вышел, позвонил по телефону и уехал на скорой. Врач, делавший операцию, диагностировал телесные повреждения средней степени тяжести. Через несколько дней к Леониду домой пришел наряд, Возбудили уголовное дело по статье 115 ч.2., покушение на убийство. Начальник райотдела, друг участкового, пообещал сгноить в тюрьме И добить, если выйдет. Леониду дали 11 лет. Апелляция не прошла, он подал кассацию в Верховный Суд, так и оказался в киевском СИЗО. Кассацию тоже отклонили, а ментовской адвокат не пришел на судебное заседание. Леонид уехал по этапу и ждет распределения в лагерь. Планирует бороться дальше, времени впереди много. Леня считает, что его дело надо переквалифицировать со 115 на 123 статью, И требует психологической экспертизы и реабилитации. Но Леню не слушают, Потому что у него 8 классов образования и несколько судимостей.

Суд

Судебный процесс — одна из самых поучительных частей моей судебной истории. И в то же время самых неинтересных. Если проводить военные аналогии, то суд напоминал затяжную осаду измором: без каких-то эпических битв или подвигов, без крови или страха. Периодически атакующие перебрасывают через крепостную стену дохлых лошадей, их в ответ обливают фекалиями. И опять затишье. Даже ненависть увядает и вражда теряет свою остроту. Не верьте телевизионным шоу, показывающим суды, на самом деле там нет ни интриги, ни противостояния защиты и обвинения. Есть только лишь скука и бюрократия. После того, как меня освободили из-под стражи, я пребывал под «личным поручительством» правозащитников, а это поводок даже еще более тонкий и незаметный, чем подписка о невыезде. Чувствуешь себя почти свободным. Пару раз в месяц надо заходить в суд, чтобы посмотреть на нелепый цирк с участием туповатых ментов, безумных свидетелей и безразличных прокуроров, которых я даже не успевал невзлюбить, так как они менялись каждое заседание, и, самое главное, наглого, вальяжного, лоснящегося салом и самодовольством судьи. Своим внезапным освобождением из СИЗО я был обязан неизвестной девушке и предвыборной кампании Виктора Ющенко. Во время пикета у администрации президента незнакомке (которая вообще пришла туда по совершенно другому поводу) удалось прорваться к вышедшему гаранту и вручить ему листовку с требованием моего освобождения. Кстати подвернулась телекамера. Президент, который, невзирая на свой превышающий все гигиенические нормы патриотизм, всегда поддерживал имидж демократа, сказал, что не считает, что за такое нужно наказывать строго. Со следующего дня ко мне в камеру зачастили прокуроры, и через две недели я был уже свободен. Везение, поразительное везение. Был бы Ющенко чуть в большей степени националистом и мракобесом, будь его охрана чуть более параноидальной, случись все это на три месяца позже, уже после того как он с рекордным результатом провалил выборы — я сидел бы и по сей день. После освобождения казалось, что все вот-вот кончится. Еще месяц-другой, и можно возвращаться в Германию к унылым университетским будням. Это сейчас я знаю, что и в Германии есть чем себя занять, а университет — идеальная среда не только для получения знаний, но и для пропаганды молодежного экстремизма. Но тогда я еще слабо чувствовал активистскую среду. Жизнь, описанная в левацкой литературе, существовала в какой-то параллельной воображаемой реальности. Реальность же была скучной и беспросветной, прыжок из пизды в могилу, как в бородатом афоризме Раневской. Теперь я понимаю, что в полете можно еще и кувыркаться, и это знание определенно стоило нескольких месяцев тюрьмы. Новый Год я встретил в больнице в компании ветеранов ВОВ: лечился от пневмонии и слушал лекции Дугина, которые позволяли повернуть рычаг безумия до максимума. «Новый Год — дорога в ад!». Периодически заходили посетители и посетительницы. За секс и распитие спиртных напитков в душе чуть не был с позором изгнан, невзирая на державшуюся несколько недель температуру. В общем, первое судебное заседание, которое я пропустил, было для нас выигрышным, дело решили отправить на доследование за нарушение права на защиту. Мусорской адвокат до такой степени увлекся вымогательством, что даже не удосужился уточнить, нахожусь ли я еще в СИЗО, и обещал отцу за несколько тысяч решить вопрос о моем освобождении. Мы решили ему подыграть, и когда в суде адвокат предъявил ходатайство об изменении меры пресечения, он замечательно проиллюстрировал тот факт, что защиты на стадии следствия у меня не было. Победа. Еще чуть-чуть и конец. В ожидании этого скорого конца прошел январь, февраль, половина марта. Я успел окончательно выздороветь и приехать в Киев, где потихоньку начал погружаться в анархистские и марксистские круги. Потом апелляционный суд решил удовлетворить прокурорскую апелляцию и дело обратно вернули в суд для рассмотрения по существу. В апреле мы вернулись к тому, с чего начинали. Так и началось наше знакомство с судьей Пидпалым.

Судья Пидпалый мне сразу не понравился. Не знаю, что мне не понравилось в нем больше всего: наглая вальяжность, тихий голос, заплывшие жиром свиные глазки. Наверное, в первую очередь мне не понравился сам факт его существования. Больше всего меня оскорбляло именно то, что на свете есть человек, который имеет надо мной власть. Аналогичное чувство я испытывал и по отношению к следователю, и по отношению к надзирателям, да и вообще ко всем людям в форме, но именно с судьей ненависть была максимальной. Наверное, потому что и власть судьи у нас максимальная из всех возможных. Даже депутаты и министры не обладают теми пожизненными преференциями, которые есть у свиней в мантиях. Много мелких бюрократических проволочек и нарушений. Прокуроры прогуливают судебные заседания, свидетели не являются, каждые полчаса в суде объявляются бессмысленные перерывы. Нарастающее раздражение и безразличие. Как я уже написал — осада измором. Через какое-то время перестаешь ее замечать. Пока шел процесс, я успел еще ближе сойтись с киевскими анархистами, вступить в синдикалистский профсоюз, начал ходить на митинги. Немного разнообразили атмосферу полетевшие через крепостную стену дохлые лошади. Явились уже забытые православные сектанты из-под Верховной Рады. Они долго игнорировали процесс, но потом повадились приходить на каждое заседание. Сначала маленькой группкой, потом большой толпой. С иконами, святой водой, портретами Николая Второго и книгами о жидомасонском заговоре. У одного из свидетелей не было паспорта, а большинство из них и вовсе не присутствовали на месте событий. Сектанты были бородаты, шумели и дурно пахли. Они писали в суд пронзительные письма с просьбой покарать меня за экстремизм, разжигание религиозной розни и служение Сатане, требовали признать их потерпевшими. Мы называли этих людей «Церковью свидетелей Александра Володарского». Через какое-то время присутствие буйных сумасшедших начало смущать даже судью, периодически он выгонял православную массовку из зала, в ответ свидетели кричали, что суд куплен. Потом они буквально за пару заседаний до приговора внезапно потеряли ко мне интерес. Что именно повлияло на них, неясно. Сам духовный предводитель Свидетелей — палаточный священник Олег Сирко, который и собрал перед Верховной Радой компанию людей, страдающих религиозным психозом — так ни разу и не явился в суд, хоть и давал показания на стадии следствия. Судя по всему, его стало смущать повышенное внимание к его церкви, которая, как-никак, хоть и пользовалась покровительством некоторых депутатов, была установлена незаконно. Чуть забегая вперед могу сказать, что шум в итоге все-таки вышел боком православной общественности: палаточную церковь снесли, а крупные церковные иерархи предпочли не заметить это надругательство над верой. Иногда веселили не только свидетели, но и сами правоохранители. Особенно запомнилось предложение судьи провести следственный эксперимент. До сих пор очень жалею, что адвокат, не желавшая, по ее словам, «устраивать шоу для журналистов», отговорила меня от участия в этом фарсе. Шоу получилось бы знатным. А так процесс прошел весьма вяло и скучно. Я уже почти успел привыкнуть к кислой роже судьи и агрессивному бреду свидетелей, когда все вдруг закончилось. В начале сентября очередной скользкий, прилизанный и похожий на личинку мухи зампрокурора (в общей сложности их было семь, и они постоянно менялись) попросил для меня три года тюрьмы. На следующий день судья огласил приговор: год поселка. Ограничение свободы — такая хитрая штука, что заключенному предлагают добираться на место казни самостоятельно, а между судом и непосредственным исполнением наказания проходит иногда несколько месяцев. И это расслабляет. Я, признаться, вообще не сразу понял, что мне еще предстоит где-то сидеть. И когда увидел, что меня никто не спешит уводить в наручниках, решил, что приговор условный, о чем радостно сообщил журналистам и ждавшим в коридоре товарищам. Адвокат не стала меня поправлять и указывать на мою ошибку. Наверное, догадывалась, что это несколько снизило бы ее гонорар. То, что я могу отправиться в колонию-поселение, я понял лишь месяц спустя, перечитывая в очередной раз свой приговор и сверяя его с законами.

Во всей Украине всего пара тысяч человек отбывает наказание в виде ограничения свободы (против 200 тысяч заключенных в тюрьмах и лагерях), причем из этой пары тысяч около половины переводятся в поселок строгого режима, в качестве поощрения. Так что о том, что такое на самом деле «ограничение свободы», подчас не знают ни адвокаты, ни прокуроры, ни менты. Судья вот только, судя по гниденькой ухмылке, знал. Апелляцию подала как защита, так и прокуратура, обе были отклонены. Потом наступил Новый Год (на этот раз он был встречен в бодрой анархистской компании), несколько раз мы успели убедить себя, что я отбуду свое «ограничение свободы» дома, и даже отметить этот факт. Потом меня вызвали в инспекцию по исполнению наказаний и вручили путевку в исправительный центр в поселок Коцюбинское. Между преступлением и приговором прошло почти десять месяцев, между приговором и наказанием — полгода.