Холодный город

Тана внимательно смотрела на него.

– И ты все еще хочешь стать вампиром? Ну, вы ведь за этим сюда пришли?

– Да, – Зима говорил твердо, но в его глазах стоял ужас. Он выглядел как человек, которого засасывают зыбучие пески, и он знает, что если попытаешься выбраться, будет только хуже. – И это стало реальным именно благодаря Матильде. Странно, да? Но если в этом нет ничего гламурного или особенного, то, может быть, и я так смогу. Я знаю, этого хотят все, кто сюда приезжает. Большинство умирает, ничего не получив. Их используют как пищу, как фабрику крови. А если они сами становятся вампирами, то довольно быстро понимают, что новая жизнь ничем не лучше старой.

Тана молчала.

– Ты думаешь, что и нас ждет то же самое? Ты ошибаешься! – продолжал Зима.

– Я ничего не думаю, – сказала Тана.

Зима раздраженно вздохнул и продолжил:

– Полночь первой начала сходить с ума по всему этому. Бессмертие, темный дар – ты бы видела ее комнату, когда ей было двенадцать. Она исписала стены стихами о вечности, все полки были завалены зубами животных и конфетами в виде гробиков. Она оклеила комод страницами, вырванными из книг Эдгара По, и обрызгала их своей кровью. Зато я первым стал читать форумы и блоги и знакомиться с ребятами, которые хотели сбежать в Холодный город. Потом Полночь решила, что надо сделать собственный форум, где мы могли бы обсуждать все это серьезно – и в конце концов мы поняли, что должны соответствовать или заткнуться. Так что мы знаем, что делаем, и если ты думаешь…

Он резко замолчал и сорвал со стены листок.

– Что это? – спросила Тана.

Женщина снова подошла к стойке, чему-то кивая и бормоча себе под нос. Она положила перед ними несколько разноцветных бланков.

– Поймите, это не то же самое, что ваши обычные капризы! Нельзя уходить туда только потому, что вам грустно. Или потому, что вы молодые и глупые. Это ведь навсегда.

– Спасибо за предупреждение, – холодно сказала Тана, забирая бумаги.

– У вас же нет вампира, правда? А это не шутки! Предоставление ложной информации считается уголовным преступлением. Вы должны предъявить вампира. Или его голову, если вы его убили.

– О, вампир у нас определенно есть, – задумчиво ответил Зима, бросив быстрый взгляд на дверь. – Надо бы позвать остальных. Тана, может, ты начнешь заполнять бумаги?

– Ладно, – озадаченно сказала она.

Выходя из помещения, он сунул ей в руку смятый листок – тот самый, который сорвал со стены.

– Я не знал, клянусь, – шепнул он. – Я подозревал, да. Но, клянусь, не был уверен.

Тана пыталась сосредоточиться на том, что говорила женщина: она объясняла, что нужно для подтверждения личности и где Тана должна встать, чтобы сделать фото, и показывала, где ставить подпись, – но не могла. Она смотрела на листок и разглаживала его, как будто надеялась, что фотография изменится.

Семьдесят пять тысяч долларов за поимку или убийство Клыка Айстры. Но потрясла ее не сумма вознаграждения, а изображение. Это была копия копии, но Тана сразу узнала Габриэля. Он стоял в шикарном костюме на парижской улице и выглядел так, будто явился прямиком из девятнадцатого века: накрахмаленная рубашка, черный галстук-бабочка, шляпа на черных кудрях. Это был Габриэль, который, усмехаясь, смотрел прямо в камеру и в его глазах пылал с трудом сдерживаемый огонь. Это был Габриэль, сжимавший в руке трость так, будто хотел ударить фотографа по лицу.

Сначала Тана подумала: какая забавная ошибка! Клык охотился за Габриэлем, он вырвался из своей клетки под Парижем, чтобы найти его. А потом вспомнила: когда Эйдан рассказывал, как вампиры за дверью грозили отвезти Габриэля к Клыку, Габриэль сказал, что это не совсем так. Вампир пытался поправить Эйдана, но она не обратила на это внимания.

«Это не совсем так», – сказал он.

Клык Айстры, безумный вампир. Она вспомнила то размытое видео. Его голова была закинута назад, лицо залито кровью, и она не запомнила черты его лица. Помнила только чудовище, которое смеялось и смеялось, охваченное животным безумием. Божественным безумием.

Глава 16

Говорят, что смерть освобождает нас от любых обязательств.

Мишель Монтень

С праздниками Тане обычно не везло. Приезжали родители матери, обнимали Тану и Перл, говорили: как жаль, что мама никогда не увидит, как они выросли и какими красавицами стали. Другие бабушка с дедушкой – родители отца, – обычно отпускали обидные замечания о состоянии дома и мятых платьях девочек. Вздыхали по поводу переваренных зеленых бобов или подгоревшего жаркого. Тана слышала, как поздно вечером они говорили отцу, что тот должен снова жениться – это даст его дочерям стабильность и повысит их самооценку. И это поможет Тане забыть.

Отец вырос в Питтсбурге. В пятнадцать лет он подделал документы, чтобы вместе с отцом и братьями работать на одном из двух оставшихся в городе сталелитейных заводов. Он много работал и сумел оплатить два года учебы в колледже, где изучал управление бизнесом. Затем поступил в государственный колледж в Филадельфии, а чтобы платить за учебу, работал санитаром в больнице.

С матерью Таны он познакомился, возвращаясь домой после салюта в День независимости. Она плавала в городском фонтане, где ее друзья из училища искусств рискнули только намочить ноги. Она была похожа на прекрасную нимфу с картины, которую он видел как-то на занятиях в колледже. Идиотски улыбаясь, он прямо в одежде залез в фонтан, чтобы сказать ей об этом. Через несколько месяцев они поженились.

Он любил ее больше жизни. Она была полна энергии – ураган, который, впрочем, иногда впадал в глубокую депрессию. В остальное время она была полна жизни.

Без нее – как центра существования, – отец Таны чувствовал себя потерянным. Что бы ни говорили его родители, он не собирался жениться снова. Иногда он пытался с кем-то встречаться, но это быстро заканчивалось. Он приходил домой и шел в свою старую спальню – которая не менялась со дня смерти жены, – а потом возвращался на диван в рабочем кабинете, где спал с того же дня. Праздники проходили невесело.

Отец Таны верил, что надо поступать правильно, и будь что будет. Много работать, оставаться честным, делать то, что должно быть сделано. Поступать правильно потому, что это правильно. И он считал, что правильные вещи и поступки по силам каждому, если найти хоть минуту, чтобы подумать об этом.

Когда его жену укусил вампир, и у нее началась лихорадка, и кожа стала холодной, и она умоляла не доносить на нее, он знал, что делать. Ему было все равно, что пишут на плакатах, выпущенных правительством, и говорят по телевизору, призывая соблюдать карантин. Богачи платили частным больницам за то, чтобы их близких запирали в отдельных палатах. А такие, как он, превращали подвалы своих домов в тюрьмы с укрепленными дверями и тяжелыми цепями.

Он был убежден, что запереть в подвале заболевшую Холодом жену – правильно; так он и поступил. Не дать старшей дочери истечь кровью и умереть тоже было правильно. Чтобы сделать это, надо было убить заразившуюся жену, так что он перерубил ей шею лопатой.

Он не дрогнул, не отступил. Он не хотел этого делать, но все равно сделал. Несмотря на то, что это было чудовищно. Несмотря на то, что теперь он жил прошлым, двигаясь по жизни словно навстречу урагану. Он так погрузился в свое горе, что забывал сходить в магазин или выключить плиту, после того как разогрел себе обед.