Хризалида

О, каким несчастным и преступным Ты бываешь, сердце, полюбя, И само становишься подкупным, И судьба спешит предать тебя. Но ясна в покое величавом, Как луна над вьюгою степей, Ты, чей свет — безумия отрава, Ты, любовь, владычица скорбей. И, когда развеяв все надежды, Сердце в белом саване умрет, Ты одна мои закроешь вежды, Улыбаясь с высоты высот. 1914, Москва

«Птицей залетной из края чужого…»

Птицей залетной из края чужого Лечу я в твоей стране. Ты зовешь меня в храм. Но храма земного Не нужно мне. Медно-багряные тучи заката Осенили мой путь багряным крылом. Помяни усопшего брата Во храме твоем. 1914, Тула

«Разве сердце наше знает…»

Разве сердце наше знает, Что находит, что теряет, Где его Голгофский путь? Кто его иссушит страстью, Кто оденет царской властью, Кто велит ему уснуть? Нет написанных заветов, Нет обещанных ответов, Безглагольна неба твердь. Мера жизни — лишь терпенье, Мера смерти — воскресенье, Сердца мера — только смерть. 1915, Москва

«Зачем говорить об уродстве жизни…»

Зачем говорить об уродстве жизни, Когда мы и сами уроды? Не братья ль нам гады, и черви, и слизни, Не наша ль стихия — стоячие воды? Так мало значат наши взлеты, Бессильные взмахи бумажных крыл Над черной зыбью и рябью болота, Где спит непробудный творения ил! Так мало значат наши дерзания, И все обеты, и все слова, Пока не угаснет в душе алкание Того, чем болотная слизь жива. 1915, Москва

«Лестница моя шатается…»

Лестница моя шатается. Один конец в небесах, Другой конец упирается В земную глину и прах. Земля под ней зыбучая Скользит и дрожит, А вверху за тучею Божий гром гремит. Ангелы мои хранители, Святые стрелы огня! Не достойна я вашей обители, Покиньте меня. 1915, Москва

«О, как мне странно, что я живу…»

О, как мне странно, что я живу, Что эти стены — мое жилье, И всё, что есть — всё наяву, И жизнь, и ты, и сердце мое. О, как мне чужд докучливый стук Его биений глухонемых, Его слепых горячих мук. О, как мой мир внемирно тих. И нету слов, чтоб рассказать О том, где я и что со мной, И смерть ли это иль благодать, Иль сон о жизни прожитой. [1915]. Москва, Заглухино

«Я знаю ужас низвержения…»

Я знаю ужас низвержения С недосягаемых высот. Я знаю рабское смирение Тех, кто в отчаяньи живет. Я знаю сумрак безнадежности, Всё затопившей впереди, И сталь холодной неизбежности В живой и трепетной груди. И все слова, и все сказания О том, как, жизнь утратив, жить. Предел достигнув познавания, Хочу не знать, хочу не быть. 1915

«Могильное упокоенье…»

Могильное упокоенье, Курганы выжженных степей, И пепел вечного забвенья, И чернобыльник, и репей. Душа не верит, что когда-то Была здесь жизнь, цвела любовь, И, лютой казнию объято, Сгорало сердце вновь и вновь. Такое мертвое, чужое В стекле вагонного окна Твое лицо глухонемое Прошло, как бред чужого сна. [1915]. Москва

МОНАСТЫРСКОЕ

I. Черницы

1. «С колокольни нашей высокой…»

С колокольни нашей высокой О Пасхальной седмице звон По степям разнесется далеко, Залетит и на тихий Дон. На Дону в селенье Расстанном Выйдет Ваня с женой молодой. Помяни черничку Татьяну, Как заслышишь колокол мой.

2. «Кудрявый плотничек Гриша…»

Кудрявый плотничек Гриша На припеке спит, на песке. Уснуть бы ему под вишней В моем цветнике. Строгая мати Аглая О полдне идет к[о] сну. Занавеску бы отвела я, Села бы шить к окну. Всё глядела бы, как он дышит, Как уста раскрылись во сне… Прости меня, Господи, Гриша Сегодня приснится мне.

3. «Вчера полунощное бдение…»

Вчера полунощное бдение Служил отец Автоном. Три года сестрица Евгения Умирает по нем. Пояса расшивает шелковые, Его матушке розы дарит, Отец Автоном хоть бы слово ей, В сторону даже глядит… Вчера на полунощном бдении, Как только врата он раскрыл, Прошла я пред ним, как видение, Со свечою, в дыму от кадил. На миг наши очи скрестилися, Сурово нахмурил он взор, Но точно ко мне возносилися Его возглашенья с тех пор. И как будто следил с опасением Он за пламенем свечки моей. Расскажу сестрице Евгении: Поплачем вместе с ней.