Хватка

— Я тут останусь, — повернувшись к своему новому помощнику, вдруг заявил Ленька. Резко переменив тон, что с ним случалось довольно часто, свинарь фрау Шницлер вкрадчиво продолжил:

— Знаешь, как хозяйка ко мне? О-о. На все свинофермы — я один. Не начальник, конечно, раз тут, с тобой, но и не мерзну в бараках, как эти. Не, решено, — снова повторил он, — я останусь.

— Как останешься, — чувствуя, как от этих слов у него похолодело где-то под сердцем, машинально спросил Петрок.

— А что там, дома? — Будто ни сказал ничего особенного, продолжил Ленька. — Кто я там? А тут, что ни говори — при деле, на хозяйстве. Опять же Европа, капиталисты. Видел, как живут? Не-е-ет, брат, крепко врали нам про то, как тут плохо. Я-то сам видел. Только за тот месяц три раза ездил с фрау на Бельвю аллее.

— Куда, — не понял Петруха.

— Улица такая, в Берлине, недалеко, — пояснил Ленька, — у фрау Шницлер там перед самым парком магазинчик стоит. Махонький, весь из стекла. С одного краю мясное продают — колбасу там всякую, а с другого — зелень, яблоки и прочую дребедень. На хозяйстве есть пара нанятых грузовиков, так Хельмут на них каждый день на Беллевю аллее возит продукты.

Старый он, — перешел на шепот Ленька, — часто болеть стал, а когда в конце ноября не смог подняться, госпожа возьми, да и спроси у него, кто, мол, тут может подменить управляющего. Вагнер ей сразу — только Ленька, говорит, он — толковый парень, ему можно доверить это ответственное дело.

Фрау сразу после того меня познакомила с водителями, и сказала всем, что когда Хельмут не сможет выйти на работу, за погрузкой и разгрузкой буду следить я. Понял, Петька? Я!

В первый раз по пути на Бельвю аллее госпожа приказала остановиться у приютского магазина, на краю парка. Поглядела на меня и говорит, мол, в таком месте не годится появляться в моем тряпье. Вот тут, Петро, я и стал уважать немцев. Представляешь, те самые капиталисты, что как пишут в наших газетах «рвут с рабочего класса все жилы», просто так оставляют для нищих то, что самим уже носить не хочется. Целые кучи одежки, в которой еще ходить — не переходить. Горы, до самого потолка! Выбирай, что хочешь, сколько можешь унести, и все бесплатно. Ты только подумай, в Брянске или Киеве отдавали бы за просто так нормальную одежку? Да я себе одних только штанов выбрал четыре штуки. Куртку, три рубахи, три пары ботинок для работы, и одни для поездок в магазин. Меня там и переодели, умыли, отвезли на Бельвю аллее, где в магазине показали всем, как того, кто иногда будет заменять Хельмута.

Вот я и говорю, — продолжал рассуждать вслух рыжий свинарь, — Вагнер уже старый, когда-нибудь помрет, а я до того буду стараться и за себя, и за него. Наберусь опыта, госпожа будет мной довольна, а когда придет подходящее время, ей и думать не надо будет, кого оставлять управляющим вместо Хельмута.

Представляешь, пройдет всего какой-то десяток лет, немцы станут строить свою Германию дальше, в какой-нибудь Индии, а я к тому времени уже управляющий. Тоже господин, между прочим. А управляющему за работу, мало того, что полагается оплата, так еще и самое главное — отпуск.

Приеду я на брянщину, весь такой важный, в шляпе. Солдат ко мне подходит: «Аусвайс!», а я только цигарку прикурю, достану документ, покажу, а немец мне под козырек, раз!

Эх-ха, — протяжно выдохнул рыжий и, повернувшись на спину, уставился в потолок, — мамка моя расплачется, это точно. И соседи заткнутся. Был Ленька Перко — охламон из охламонов, а стал Леонид Иваныч — управляющий. И милиция заткнется, — о! дернулся свинарь и рассмеялся, — а милиции-то больше не будет. У Гитлера — полиция. Вот я там и расскажу, кто германского управляющего в детстве обижал.

— Какой Гитлер? — чувствуя, как заледенели ладони, со страхом прошептал Петрок. — Ты что, думаешь, Гитлер победит?

— Конечно победит, — спокойно ответил Ленька. — Всю Европу победил, а Россию не сможет? Против него упираться, только народ зря губить. Наши говорят, что немцы уже Москву и Ленинград берут.

— Ты что, не может быть, — не поверил Петрок, — откуда они про это знают?

— Как откуда? — снова рассмеялся Ленька. — Их оттуда сюда и привезли. Запомни, Петька, кто бы и что тут не говорил, немцы победят. А если кто-то будет говорить тебе другое, только покажи этого мне человека, хорошо? И вообще, кто на хозяйку или управляющего что-то нехорошее сболтнет — тоже, шепни мне. Ты погоди сопли ноздрями выдувать, — видя, как напрягся напарник, не дал ему открыть рот рыжий, — я ведь не просто так тебе обо всем этом здесь рассказываю.

Не гляди, что я невысокий, враз эти сопли в красное разукрашу, слышь? Пока ты где-то там, в лагере, сох, я тут ел каждый день досыта, и кулаки у меня, брат, быстрые. За то милиция домой и ходила.

Думаешь, Хельмут, — поднимая к потолку указательный палец, — целый управляющий, просто так любопытствует и переживает за то, чтобы у свинаря появился нормальный помощник? Болеет он крепко, того гляди помрет. Допустим, на его место я, а на мое кто?

Ну что ты надулся? Запомни, те, что из лагерей здесь работают, тебе не друзья, и не родственники. Ты для них — враг. Да враг. Сам подумай, они голодают, а ты хоть и из свиного котла, но каждый день будешь жрать от пуза. И, это тоже важно, даже не думай прикормить кого-то из них, они все здесь, как звери, мной проверено. Никто даже спасибо тебе не скажет, если втихаря дашь кому-то поесть. А если Хельмут или еще кто это заметит — отгребешь столько палок, что месяц будешь синим ходить. Заруби себе на носу, на твое место любой из лагерных без оглядки пойдет, и будет впрягаться даже быстрее меня, но, вот в чем закавыка, управляющий не возьмет любого, понимаешь? Им здесь нужен надежный человек, потому что он и госпожа всегда хотят знать, кто и что в усадьбе затевает.

Ты, Петька, не особо-то тут кого-то слушай. Про меня особенно. Эти вечно голодные черти из зависти могут такого рассказать, что и уши обвиснут. Лучше, — оживился Ленька, — я тебе сам расскажу, чтобы ты услышал все это без их добавок.

Было тут, с полгода назад. Троих привозили на работу, а потом оставили при фермах, в бараке, а они, в благодарность, за то, что вытащили их из-за колючки, решили бежать…

Минут сорок висели на том заборе, что в кустах за свинарником, пока их не сняли. Солдаты подстрелили, а потом еще штыками добили. Вот же неблагодарные. Определили вас в барак, так работайте себе. Нет же, пришли как-то рано утром: «Ленька, не говори никому, что нас видел, мы сбегаем, посмотрим что-то там, в кустах. А то — давай с нами? Уйдем по-тихому…». Такой я дурак, — зло хихикнул рыжий, — они сбегут, а мне, за то, что видел их и не рассказал Хельмуту, потом отгребай по ребрам?

Петрок приподнялся на локтях:

— Ты… — ватными губами прошептал он, — ты …выдал их?

— Выдал, — ничуть не смутился Ленька, — мало того, еще и тихонько показал управляющему кто и где планирует рвануть через ограду.

Я и тебе советую делать точно так же, если придется. Сам подумай, за забором считай Берлин, вокруг Германия, куда им бежать? Все равно подстрелят или поймают, а тебе отвечай. Потому и говорю, ни с кем особо не сближайся, но если уж пришлось, и ты услышал про что-то нехорошее или увидел, как эти пленные в кормушки коровам или свиньям колючки от проволоки бросают, а они бросают, сразу говори мне или Хельмуту. Запомни, прозеваешь колючку, пропадет свинья, и тогда крепко получишь на орехи.

Что ты притих? Небось уже и сам думал, как бы дать деру? Ну-ну. Лучше сразу удавись где-нибудь, добровольно. Вбей себе в башку, Петро, отсюда бежать некуда. Твое село о-очень далеко и немцы не для того тебя везли сюда, чтобы тут же отправить обратно только потому, что парнишке, видите ли, не понравилось местное обхождение.

Смирись, будь умнее. Отъешься, отоспишься в тепле, да и я, если будешь молодцом, за тебя слово замолвлю обязательно. И учи язык. Если не говорить по-ихнему, то хоть понимать немцев ты должен, и еще, выполнять все надо быстро, бегом, они это любят. Не будешь справляться — пеняй на себя. Управляющий и госпожа должны видеть твое рвение к работе, а вздумаешь артачиться — одно мое слово и на твое место быстро привезут другого подневольного, а тебя, такого честного и норовистого, сначала отправят к навозной яме, а потом тихонько придавят и впихнут внутрь ее, к белым червякам…

Впервые за долгое время Петрок хорошо спал. Не тяготили его голову тяжелые мысли о сказанном Ленькой, не было возле печи в бытовке холода, не было привычного голода, вокруг тихо и сухо. Одно плохо, кажется, только сомкнул глаза, а уже пора вставать, рыжий свинарь толкает в бок. Разговаривать с ним не хотелось, но к счастью, особо и не пришлось. Главный свинарь фрау Шницлер умело, словно только этим всегда и занимался, расписал своему помощнику, что и как с утра надо делать, а как впряглись в работу, стало не до разговоров.