Игра навылет

– А вы, значит, не такая? – поинтересовался Цыпа.

– Да, я другая, – ответила она. – У меня есть душа, и она мучается и страдает и стремится слиться с вечностью.

– Ну и чего вы тогда сидите в кабаке? – Цыпа посмотрел на неё с иронией. – Посетили бы лучше собор или музей какой-нибудь. Сходили бы на концерт.

– Была уже и в храме, и в музее, – ответила она. – А на концерт собираюсь пойти сегодня вечером. В город приезжает оркестр, в котором я имела счастье играть сама. Кстати говоря, могу и вас захватить с собой.

– Вы приглашаете меня в филармонию? – удивился он. – Ладно, пойдём, послушаем классику. Я давно уже ничего такого не слышал.

«Мужик этот ей явно нравится, – подумал Железяка. – И если бы не его болезнь, она давно бы уже затащила его в свою постель».

Чемпион подозвал к себе официантку и, рассчитавшись с ней, отдал ещё и букет.

– Дама, которая его тут оставила, уже, видимо, не вернётся. Вы можете поставить цветы в вазу или выбросить в мусорный бак. Короче, делайте с ними, что хотите.

– Ну конечно, я поставлю их в вазу. – Воткнув длинный нос в букет, официантка понюхала цветы. – Они такие красивые и так замечательно пахнут.

Она попросила его ещё расписаться на карте вин.

– Мы вставим её в рамочку и повесим на стенку, – пообещала немка. – А если вы снова придёте к нам, получите большую скидку.

– Ого, вот это да! – присвистнул однорукий. – А тебя тут, оказываются, знают. Слава докатилась уже и сюда.

– Да ну, какая там слава, – махнул рукой богатырь. – Ерунда это всё. Завтра уже про меня никто не вспомнит.

– В будущее не заглянешь, – заметил резонно однорукий. – Скорей всего, конечно, что забудут, а может быть, ты станешь их легендой.

Железяку сейчас больше волновал другой вопрос. Почему Данко исчезла так внезапно? Не возвращается и не звонит? Что могло произойти?

Он до последней минуты надеялся, что Данко всё-таки объявится, и они проведут вместе остаток этого нескончаемого дня и, может быть, остаток жизни. Понял окончательно, что ничего такого уже не случится, когда водитель закрыл за ним дверь, и он увидел, как от автобуса медленно отъезжает вывеска кафе.

Прошёл в самый конец и, шмякнувшись на сиденье, попробовал дремать. Но мозг не хотел отключаться, и память упорно возвращала его к тем ярким и жутким эпизодам, в которых ему пришлось участвовать.

– Эй, доктор! – крикнул он. – Скажи Густаву, чтобы остановился около ущелья. Там, где труп сжигали.

– Не стоило бы этого делать, – покачал недовольно головой Солодов. – Ещё и немцев в это дело впутаем.

– А мы не будем никому ничего объяснять, – сказал Железяка. – Можем даже не выходить из автобуса. Постоим чуток – и поедем дальше.

Но все вышли и, сгрудившись на обочине, почтили память погибшей минутой молчания. Немец тоже стоял вместе с русскими и, сдёрнув кожаную фуражку с головы, молчал и смотрел в бездну.

Возможно, его кто-то уже просветил насчёт покойницы, но, может быть, не пытаясь вникнуть в смысл, немец просто повторял вслед за чужаками некие ритуальные движения. Проявляя тем самым уважение к чужим обычаям и к богам.

Двинулись обратно и стали снова садиться в автобус, а у чемпиона вдруг заломило спину, и он, разминая мышцы, сделал несколько упражнений.

Нанося удары невидимому противнику, продвинулся немного вперёд – и неожиданно увидел лежащий на снегу красный шарф.

Опустился по обледеневшему склону и, взяв вещь в руки, ощутил вновь её тепло и почувствовал ей одной присущий аромат.

Засунул шарф в карман и, вернувшись в автобус, показал кончик однорукому.

– Это её шарф, нашей Данко, – сразу же узнал вязаное изделие тот. – Он был на ней сегодня утром.

– Как она могла попасть сюда? – спросил Железяка.

– Наверное, муж её привёз, – высказал предположение однорукий.

– Ну а этот фрукт откуда взялся? – продолжал допрашивать свидетеля Железяка. – Свалился с неба?

– Откуда я знаю? – пожал тот плечами. – Но здесь он раскатывал со своим приятелем на машине. Крутые такие мужики, оба с пушками, – и они охотились за ней. Это всё, что мне известно.

– Они ведь остановились, наверное, где-то, да?

– Конечно, – кивнул однорукий. – В самом дорогом отеле, в центре города. Может быть, и сейчас ещё там.

Они подъехали уже к рынку, и, притормозив около входа, Густав высматривал место для парковки.

Железяка подошёл к шофёру и, положив тяжёлую руку на плечо, поставил перед ним новую задачу:

– Мы сейчас едем в центр, а на рынок ты отвезёшь мужиков потом.

Водитель посмотрел вопросительно на доктора, и тот дал добро:

– Гони, куда он скажет. Разве с ним можно спорить?

– Нам нужна ратушная площадь, – подсказал однорукий.

Старые куранты, установленные на фасаде ратуши, отсчитали четыре часа. Густав вытащил из кармана старые серебряные часы и, открыв крышку, сверил время.

– Мы уезжаем ровно через час, – объявил Солодов. – Кто не успеет – будет добираться своим ходом.

Выйдя из автобуса, они сразу же услышали русскую речь, и чемпиона мгновенно окружила толпа туристов. Земляки протягивали ему путеводители и открытки, и, красный от смущения, он раздавал автографы.

– Вот она, оборотная сторона славы, – вздохнул тяжело однорукий. – По улице нельзя спокойно пройти. А нам сейчас как раз не нужно, чтобы нас узнавали.

– Я пойду в отель один, – сказал Железяка. – А ты погуляй пока по площади.

Подошёл к облицованному гранитом зданию, и стоявший у входа швейцар распахнул перед ним дверь:

– Прошу вас, господин.

К нему навстречу спешил уже администратор, и Железяка объяснил ему цель своего визита:

– У вас тут двое русских остановились, бизнесмены из Питера, и я хотел бы с ними повидаться.

– Одну минутку, господин богатырь. – Администратор позвонил в номер и, выслушав ответ, пригласил гостя к лифту. – Поднимайтесь на второй этаж, и они вас там встретят.