Игрок

Он наблюдал, как метрдотель объяснял мужчине в свитере, что в «Поло-Лаунж» полагается пиджак. На мужчине были очки, дужки которых держались при помощи клейкой ленты. Автор? Мужчина сказал, что пойдет к себе в номер. Нет, не Автор.

Гриффин знал, что когда он потеряет работу, будет труднее получить лучший столик. А если и получить, то не сразу, после ожидания в баре. «И это главное?» – спросил он себя. Все это ради лучшего столика? И весь опыт, и вся власть нужны, чтобы завоевать расположение метрдотеля?

Официант спросил, не принести ли ему еще один коктейль. Гриффин с подозрением посмотрел на свой стакан, словно не он, а кто-то другой опустошил его. Кто бы это ни был, но к креветкам он не притронулся. Гриффин попросил официанта принести еще один коктейль, поднял розовую креветку с подстилки из колотого льда и обмакнул в красный соус.

Одна из женщин у стойки бара наблюдала за тем, как он выжимал лимон на соус. Он изо всех сил делал вид, что не замечает, что на него смотрят, и процесс поедания креветок превратился в спектакль. Он исполнял роль Гриффина Милла, ужинающего в «Поло-Лаунж». Он хотел бы, чтобы это длилось вечно, чтобы он мог смотреть на себя как бы со стороны и восхищаться созданным образом, каждым точно рассчитанным жестом, каждым словом.

Женщина в баре точно не была Автором. Она и ее подруги выглядели великолепно, оставаясь при этом безликими, как десять тысяч других женщин в этом городе. Может быть, они приехали в Лос-Анджелес, чтобы стать актрисами, воодушевленные каким-нибудь провинциальным фотографом, но кинокамера осталась равнодушной к их красоте. Они были очень симпатичными, но когда их лица снимались крупным планом, камера выявляла скучную симметрию, заурядность и страх что-то выдать. Что именно? Что-то мелкое, дешевое, чрезмерную алчность и страх перед бедностью, на которую они были обречены. Женщин в баре переполняла готовность пойти на преступление и хранить его в секрете в обмен на большой дом, дорогой немецкий автомобиль и визиты в косметический салон трижды в неделю. Все они были слишком худы от бесконечных тренировок в спортзалах и больше бы походили на людей, прибавь они в весе фунтов на пять. Хроническая анорексия давно лишила их самых аппетитных частей тела, которые хотелось бы погладить или ущипнуть. Амбиции таких женщин обычно заканчивались перепечатыванием сценариев в маленьких квартирках в Восточном Голливуде, но теперь у авторов есть компьютеры, и машинописные услуги больше никому не нужны. Что будет с этими Женщинами из бара? Найдут ли они мужей? Или выйдут ли снова замуж? Они были больше похожи на разведенных или брошенных мужчинами, доведенными до истерики после шести месяцев траханья с этими глянцевыми куклами. Богатыми неудачниками. Ему захотелось выйти из своей кабинки и присоединиться к женщинам в баре, угостить их, а потом уговорить совершить самоубийство, чтобы избавить мир от своего существования. Одна из женщин улыбнулась Гриффину. Наверное, она его узнала. Если бы Автор был женщиной – а Гриффин допускал такую возможность, не коря себя за то, что не предусмотрел этого заранее, – эта женщина не сидела бы в баре. Она была бы маленького роста, темноволосой, в старомодных очках и без макияжа, похожей на социалисток из Берлина образца 1925 года, со строгим носом и словоохотливым ртом. Она была бы одета в черное, в туфлях на низком каблуке. Или она могла бы быть высокой блондинкой, легко впадающей в депрессию, умной и нервной аристократкой с аллергией на интересных мужчин. Женщины-сценаристки не ходят в «Поло-Лаунж», они пугливы. Юмор Гриффина иссяк, и ему стало не по себе. А вдруг эти женщины действительно авторы, а не шлюхи? Может быть, они собирают материал для сценария? Или просто решили развеяться? А если они не авторы, а просто две одинокие женщины? А почему они одиноки? Гриффину хотелось извиниться за все его грязные домыслы. Ему хотелось сказать этим женщинам: «Я больше ничего не понимаю».

Автора в зале не было. Может быть, Автор позвонит мне сюда, подумал он, официант принесет телефон, и я услышу дыхание. Может быть, он что-нибудь скажет.

В зал ввалились Сивелла с Оукли, чуть не оттолкнув метрдотеля, и сели за столик к Гриффину.

– Итак, вас надинамили, Гриффин, – сказал режиссер.

– Похоже на то.

– Она вас не стоит, – сказал Оукли. От него пахло марихуаной. От них обоих пахло.

– Вы, ребята, обкурились, – сказал Гриффин, стараясь сохранять дружелюбие.

– Мы хотим рассказать историю, – сказал импресарио.

– Доктор вышел.

– Мы ее отдадим другой студии, – сказал режиссер.

– Благословляю, – рассмеялся Гриффин. – Пусть у кого-нибудь другого болит голова.

– Вам не отвертеться, – сказал Сивелла. – Я хочу поведать ее вам и сейчас.

Я не хочу сейчас ничего слушать, – сказал Гриффин, наслаждаясь нарастающим напряжением. Начиналась игра. Он был в настроении играть.

– Расслабьтесь, Гриффин, – сказал Сивелла. – Это шутка. Всего лишь рок-н-ролл.

– Вовсе нет. Это кино. Мы не выпускаем сотню альбомов в год. Мы снимаем девять фильмов. У нас нет права на ошибку.

– Вам надо расслабиться, – сказал Сивелла.

У Гриффина пропало желание спорить.

– Как вы знаете, «постоянная бдительность – цена свободы». [19] – Он попытался изобразить улыбку. – Что будете пить? – спросил он и подозвал официанта. Он заказал себе минеральной воды и позволил им рассказать сюжет.

19

«Постоянная бдительность – цена свободы». – Выражение традиционно приписывается третьему президенту США и автору Декларации независимости Томасу Джефферсону (1743–1826), однако письменными источниками это не подтверждается; первое зафиксированное упоминание, со ссылкой на Джефферсона, – в речи аболициониста Уэнделла Филлипса (1811–1884), произнесенной в Бостоне в 1852 г.

– Есть один районный прокурор, который запутался в своих чувствах, – сказал Оукли.

– Нет, не так надо начинать, – сказал Сивелла. Гриффин видел, что Оукли выругался про себя. Это было важно для него. Выпал редкий случай рассказать сюжет вне стен студии, иметь возможность общаться не по телефону, а он, едва начав, уже стал путаться.

– Хорошо, попробуем так. Вы у самой большой чертовой тюрьмы в Калифорнии, высоченные стены…

Гриффин перебил, просто чтобы подразнить Оукли, хотя знал, что это нечестно:

– Почему Калифорния?

– Потому что в Калифорнии есть газовая камера. Можно взять любой штат, где есть газовая камера. Любой штат, где существует смертная казнь и где не применяется расстрел, смертельная инъекция или электрический стул. И вот вы у тюрьмы. Внутрь въезжает вереница автомобилей. Ночь. Идет дождь. У входа небольшой пикет демонстрантов, около сотни человек. В руках свечи.

– Свечи под дождем? – спросил Гриффин.

– Они прячут их под зонтиками. Зонтики светятся, как японские фонарики.

– А вот это хорошо, – сказал Гриффин, – очень красивый образ. Я такого не видел. Очень хорошо.

Оукли сел поудобнее и поднял со стола стакан. Посмотрел на него, решая, стоит ли пить, и поставил обратно.

– Итак, мы в одном из автомобилей. Путь преграждает участник пикета, чернокожая женщина, настоящая матрона. С первого взгляда видно, что она хороший человек. Все очень тихо, никакого бунта. Водитель уже готов толкнуть ее бампером, но человек на заднем сиденье останавливает его. Женщина замечает человека на заднем сиденье, и он открывает окно. Они смотрят друг на друга. Потом машина въезжает вовнутрь. Так вот. Это ночь смертной казни, а человек на заднем сиденье – районный прокурор. Он блестяще выиграл трудный процесс и отправляет умственно отсталого девятнадцатилетнего чернокожего парня в газовую камеру. Он верит в правосудие. Совершенное преступление ужасно, и нет ни малейшего сомнения, что совершил его именно этот парень. Соответственно, он получает высшую меру. Кстати, это одно из рабочих названий. «Высшая мера». Мы видим казнь исключительно через выражение лица районного прокурора, мы слышим звук закрывающихся дверей и все такое, но видим только человека, который в ответе за эту казнь. Это его первый опыт. И он ему не нравится. Все его поздравляют с победой, а он противен сам себе. У выхода из тюрьмы он видит, как мать парня увозит гроб с телом в катафалке. В этот момент он клянется, что в следующий раз, если ему придется отправлять кого-то в газовую камеру, это будет богатый человек, у которого будет самый лучший защитник в штате. Он проследит, чтобы правосудие было одинаково для всех. Он хочет выровнять чаши весов. – После этого Оукли отпил из стакана.

Сивелла внимательно смотрел на Гриффина:

– Неплохо для начала, а?

– Переходим от районного прокурора к богатой паре из Бель-Эр. Они ссорятся. Гроза. Такая же мерзкая погода, как у тюрьмы. Они худа-то собираются. Он уезжает в порыве гнева. Она должна была ехать с ним, но не едет. Не хочет. За ссорой наблюдают. Может быть, дети. Здесь мы еще не проработали детали. Потом его машину заносит на дороге, и она падает в ущелье, прямо в водосток, он тонет вместе с машиной. Его тело уносит течением. Когда осматривают машину, обнаруживается, что она была в неисправности, и возбуждают дело об убийстве. А районный прокурор решает не спускать богачам и отправить жену в газовую камеру.

– Как вы опишете сюжет в двадцати пяти или менее словах? – сказал Гриффин.

– Бросьте, Гриффин, – сказал Сивелла, – дайте нам шанс. Мы профессионалы. Вы должны дослушать до конца.

– Нет. Не должен. Мне достаточно.

– Тогда забудьте об этом, – у меня полно связей в городе, и найдется не менее десятка человек, которые выслушают всю историю. Знаю пару человек, которым будет достаточно того, что вы уже слышали. Вы достаточно слышали. Так да или нет?