Искатель, 2000 №12

— Значит, она ему не пара?

— Да он кобель пегий!

— Кобель пегий… это что?

— Ему тридцать, а ей? Таскает в свою квартиру прошмандовок от ресторана «Подагра».

— «Виагра», — поправил я название нового ресторана.

Ценный свидетель, потому что рассерженный — сердитые люди чаще говорят правду. И я задал свой главный вопрос:

— Евгения Федоровна, как они шли?

— Обнявшись.

— Э-э, обнявшись как?

— Повисши друг на друге.

— В руках этого Кости что-нибудь видели?

— Руки-то были под кофтой.

— Ольга сопротивлялась?

— Чего? Обнявшись вошли в лифт, поцеловались и уехали.

— Поцеловались?

— Взасос.

После «засоса» интерес к свидетельнице, да и к делу, у меня потух.

Впрочем, интерес остался, так сказать, к нравственному аспекту дела. Следователя часто обманывают, но чтобы юная девица с чистым взглядом, как говорят блатные, лепила горбатого… Видимо, ее застукал отец, и она прибегла к защитному обману. Я вызвал Ольгу Черепанову для обстоятельного допроса…

Испуга в ее лице уже не было, но в глазах стыла напряженность; мне почему-то пришла на память предзимняя лужа, дрожавшая от встречи с первым ледком. Чего боялась Оля? Огласкй или лжи, которую она выдала?

— Гражданка Черепанова, почему вы сразу не сказали, что знаете гражданина Малахеева?

— Только в лицо.

— Но вы и этого не сказали.

— Я боялась его.

— И поэтому шли обнявшись?

— Он меня с силой прижимал к себе.

— Шли мимо дворника, почему не крикнули?

— Ножик…

Я должен лезть взглядом в ее душу… Но лезла она: ей-богу, из ее глаз струилась какая-то чистота, которой девушка пыталась подтвердить свои слова. Этой чистоте я противился, потому что улики для следователя важнее любой чистоты. Я вытащил ее, главную улику, изъятую у Малахеева:

— Это кто?

— Я…

— Откуда фотография у Малахеева?

— Не знаю.

— А кто же знает?

— Я не дарила…

— Ольга, — перешел я на отеческий тон, — ведь должно же быть какое-то объяснение? Если не ты дарила, то кто? Может быть, приятель, подруга?..

— Снимал меня папа. Эта фотография единственная.

— И она у Кости Малахеева?

— Не пойму…

— Ольга, а было ли насилие? Может быть, все случилось добровольно? Испугались отца и заявили в милицию?

— Нет! — бросила она с возмущением.

Мое недоверие споткнулось; нет, не на ее отрицании, а на ее удивлении — она удивилась фотографии. Если бы подарила сама, то чему так искренне удивляться? Был у меня случай, когда я не верил потерпевшей — ее изнасиловали, а подругу нет. И лишь потом стало ясно, когда подруга у меня в кабинете уронила слезу. Ребята ей сказали: «А ты иди». Не понравилась. И эта девица обиженно плакала, что ее не изнасиловали: даже для этого не годна?

— Ольга, говоришь, что сопротивления не оказывала?

— Да.

— За что же он тебя бил?

— Не знаю…

Ведь за что-то бил?.. Фотографию подарила, шли обнявшись, целовались… Какой суд посчитает это изнасилованием?

На второй день среди прочих дел я думал об Ольге Черепановой прежде всего потому, что надо было решать вопрос с Малахеевым: или брать санкцию на арест или выпускать. Впрочем, не столько думал, сколько гонял мысли от одной улики к другой…

Насильник девушку бил. Зачем? Я вытащил папку, припорошенную пыльным временем. Сюда я заносил то, что имело отношение к преступности и что могло пригодиться. Вот… Друг и наставник Петра II князь Иван Алексеевич Долгоруков насиловал женщин, даже своих гостей, и при этом их бил. Как писал князь Щербатов: «… согласие женщин на любодеяние уже часть его удовольствия отнимало…» Да разве я сам не знаю про разных маньяков и садистов? Ольга от боли заплакала, что насильника возбуждало еще больше.

Я позвонил Леденцову:

— Боря, что такое кингисепп?

— Город в Ленинградской области, — удивился майор.

— То есть что такое куннилингус?

— Сергей Георгиевич, зачем это тебе? — еще пуще удивился оперативник.

— Не тяни.

— Способ секса, — не стал Леденцов вдаваться в детали.

Я рассказал про фотографию. Он гмыкнул, и смысл его гмыка я знал: майор подозрительно относился к такому составу преступления. Мы легонько заспорили:

— Сергей Георгиевич, объясни мне, для чего девицы делают разрезы на платьях или юбчонки до пупа?

— Красота ног…

— Чтобы возбудить в мужчине сексуальные чувства. Чего же потом обижаются?

— Боря, тебя коммунякой не обзывают? Сексуальная свобода — это главный признак демократии.

— Обзывают, а я их матом. Сергей Георгиевич, вчера ездил в одну воинскую часть… На воротах самодельный плакат. Нарисованы две девицы с поднятыми руками, овчарка и слова «Девушки, берегите свою честь!» Как?

— Борьба со свиданиями?

— Свиданиями? Девки ночью лезут через забор в казармы.

В этом деле майор был мне не помощник. Да помощь мне уже не нужна.

Я вынес постановление об освобождении гражданина Малахеева из-под содержания во временном изоляторе.

Последующие два дня у меня было ощущение человека, проглотившего какую-то гадость, и она, эта гадость, внедрилась в мозг цепко, как опухоль. Противоядие я знал: отыскать источник этого чувства, проанализировать — и душа успокоится. Но источник мне был известен: прекращенное дело Ольги Черепановой. Следственная совесть… Я думал о ней каждую свободную, да и не свободную минуту.

Почему потерпевшую бил — очевидно, садизм. Последнее время мы сталкиваемся с ним все чаще.

Оля не звала на помощь. Но девяносто процентов женщин в подобных ситуациях не кричат.

Шли обнявшись. Обнявшись ли, а не прижатая ли сильной мужской рукой, да еще с упертым в бок ножом?

Все объяснимо, кроме фотографии. Нет, черт возьми, ничего тут необъяснимо! Порядочная девушка, не знавшая мужчин, вдруг ведет к себе на квартиру пьяного мужика и отдается ему. Этот куннилингус… И верил я Оле, верил. Значит, не разобрался и отпустил преступника на все четыре стороны?

Но подаренная фотография…

Дверь рванули. Соответственно, мужчина не вошел, а ворвался. На лица у меня плохая память не только из-за высокой степени близорукости, но и по рассеянности. Парадокс: подслеповатый и рассеянный следователь. Но в прокуратуре все эти изъяны отсыхали, как листья в суховей, видимо, за счет нервного напряжения.

Его, нервного напряжения, прибыло, потому что вбежавший мужчина показался мне гудевшим, как трансформаторная будка. Седые волосы взметнулись, пиджак расстегнут, скособоченный галстук болтался маятником… Он буквально шипел, не в силах произнести первых слов. Я попробовал его успокоить: