Искатель, 2000 №2

— Правда? — удивилась Аида.

— Сысертские мы! Вон как! Мама у меня до сих пор там живет, и сюда ее ничем не заманишь. В этом доме ни разу не была.

— Просто бабушка старенькая, — оправдывалась внучка. — И мы к ней не часто ездим. На дни рождения только. Вот она и обижается.

— А далеко это? — поинтересовалась Аида.

— Сысерть-то? Полтора часа на машине.

— Бабушка живет в такой экзотической хибаре! Тебе понравится.

— Что это за «хибара», Танька? — возмутился Петр Евгеньевич. — Выбирай слова. Дому почти сто лет. Там отец мой родился и я. Знаешь, Аида, мои предки были золотопромышленниками. Эх, славное уральское купечество! Но уже дед мой обнищал, сначала прогорел с векселями, потом проигрался в карты. Пришлось продать каменный дом и построить деревянный. А я вот некоторым образом продолжаю дело предков. Такие хоромы не снились моему деду. Он вообще от обиды в революцию ушел, маевки, листовки и прочая дребедень! Дурак! Сам не умеешь созидать, так и на чужое не зарься! Наломали дров наши дедушки!

Аида внимательно слушала, подперев подбородок рукой. Глаза слипались. Этот день всем им дался нелегко. А потом вдруг сказала:

— Я хочу познакомиться с твоей мамой. Это надо сделать еще до свадьбы.

— Не знал, что ты придерживаешься таких старомодных взглядов. — Не понятно было, обрадовался он ее словам или нет. — Что ж, заодно покажу дом предков.

В Сысерть они поехали в субботу. Наталья Капитоновна была заранее извещена об их приезде и подготовилась, как могла. Встретила молодых пельменями да блинами. Поражена была возрастом будущей снохи.

— Ой, какая молоденькая! — качала головой. — А с Танюхой-то вы ладите?

— Души друг в дружке не чают, ма, — радостно сообщил сынок. — Вот как на свете бывает!

— А че не привезли Танюху-то? — всплеснула руками Наталья Капитоновна.

— Некогда ей, в институт готовится.

— А вы не учитесь? — поинтересовалась старушка.

— Она, ма, уже ученая! — Видно было, как Петра Евгеньевича раздражает мать. Может, он стеснялся ее говора?

Аида впервые попала в такой дом, бревенчатый, одноэтажный, с русской печью, с просторным чердаком, почерневший от старости, с покосившейся крышей. Она внимательным взглядом ощупывала каждый предмет, не оставляла без внимания любой закуток. Особенно ее привлекла спальня хозяйки, и чтобы не показаться странной, она заинтересовалась портретами родственников, занимавшими целую стену. Патрикеев не без удовольствия знакомил ее с предками, вдавался в длинные рассуждения о былых временах и теперешних, отдавая явное предпочтение последним. Видно, не сладко ему жилось в этом доме. Казалось, что за сто лет в спальне ничего не изменилось. Допотопная мебель, часы с боем, статуэтка революционного солдата на платяном шкафу, ночник в виде серпа и молота, радиотарелка и прочая рухлядь, но никакого даже маленького намека на светящиеся глаза.

Под пельмени Наталья Капитоновна выудила из специального тайника початую бутылку рябиновой настойки.

— Мужиков в доме нет, а тайничок имеется, — подкалывал сынок.

— А если вор заберется? Счас столько их шастает, оборванцев всяких. Прям, как в гражданскую!

— Лучше б ты, ма, кедровочки нам поставила.

— Будет и кедровочка. А эту кто допьет?

Как только сели за стол, проснулся кот, до этого спавший на печи. Обыкновенный, полосатый, он тут же принялся попрошайничать, и сердобольная хозяйка расщедрилась на парочку пельменей, которые, впрочем, остались нетронутыми.

— У, дармоед! — рассердилась Наталья Капитоновна. — Зажрался окончательно! Клянчит, клянчит, а чего клянчит?

— Мы тоже заведем кошку. — Аида следила за реакцией Патрикеева.

— Без кошки пусто в доме, — поддержала Наталья Капитоновна. — Опять же от ревматизма первое лекарство.

— Только мы заведем сиамскую.

— Я про такую и не слыхивала!

Петр Евгеньевич никак не реагировал на ее слова, не находя в них ничего удивительного. Ведь Аида наполовин-ку сиамка. Правда, от матери он это утаил. Может не понять. Ей-то, простой русской женщине, на хрена вся эта экзотика? Да еще узнает, что невестка не православная, того и гляди проклянет. Зачем осложнять? Он Аиду еще в машине предупредил, чтобы про Будду не заикалась, и про Танюхины увлечения буддизмом — ни гу-гу. А лучше всего не ломаться, войти в дом да перед Николаем Угодником перекреститься. Кому от этого хуже станет? И мать ничего не заподозрит. Так и сделали.

— Вы уж не обессудьте, мои дорогие, но на свадьбу я к вам не приеду. Тяжело мне, старухе. Я теперь до самой смерти отсюда не выберусь. Она уж не за горами, самозванка эдакая!

— Ладно, ма, брось заупокойную! Имейте в виду, Аида, моя мама — ужасная пессимистка. Сколько ее помню, все любит о смерти порассуждать. То она ей в окно стучит, то в дверь ломится. А сама уже скоро девятый десяток разменяет.

— Че болтаешь-то! — обиделась Наталья Капитоновна. — Мне в этом году только семьдесят восемь исполнится!

— Вот-вот, рано еще думать о смерти! Молодая совсем!

— Я к чему вела-то, — воспрянула вдруг старушка. — Раз на свадьбу вашу не выберусь, так хоть сейчас выпью за ваше семейное счастье!

— Такой тост надо с кедровочкой, — не унимался Петр Евгеньевич, и старушка сдалась, выудила из тайничка непочатую бутылку с темно-коричневой жидкостью.

— Вот она, родная! — радовался Патрикеев, разливая в рюмки. — На кедровых орешках настоянная, такую еще мой прапрадед пивал! Ма, а грибы в этом году есть?

— Вчера только бычков да обабков цельную корзину набрала.

— Бычки — это валуи, а обабки — подберезовики, — разъяснил он Аиде. — Эх, давно я грибов не собирал!

— Так чего же? Заночуйте, а наутро — в лес, — предложила Наталья Капитоновна.

— Вообще-то мы Танюхе обещали вечером вернуться.

— А правда, давай останемся! — ухватилась за счастливую случайность Аида. — Я никогда в жизни грибов не собирала.

— Да ну?

— Где мне их собирать? Я жила на юге, в степи.

Старушка была ей благодарна за такой поворот событий, видно, сильно скучала в своей избушке, хотя какие-то родственники жили рядом, в Сысерти и Арамиле. А вот младший сын, брат Петра, Макар, совсем далече подался, аж в Санкт-Петербург. Правда, он там большой человек, бизнесмен, депутат городской Думы. Повезло ей с сыновьями, всем обеспечены, и ее, старуху, не забывают. На пенсию-то нынче не проживешь. Она бы переехала к Петру, он не раз звал, да жалко дом бросать. Столько с ним связано, считай, вся жизнь прошла в этом доме.

Наталья Капитоновна мыла в тазу посуду, а будущая сноха, перекинув через плечо полотенце, насухо вытирала.

— А муж ваш воевал? — Аида осторожно, но уверенно подбиралась к намеченной цели.

— У него бронь была. На военном заводе работал. Петеньку мы во время войны и сотворили. Да куда ему воевать! Слаб здоровьем. был. От сердца и скончался, сердечный, в шестьдесят восьмом году. Уже тридцать лет минуло, а я всю живу! Когда Женечка умер, удавиться хотела. Макар в это время во флоте служил, а Петя в Свердловске учился. У него как раз — сессия, лишь на похороны и отпустили. Пришлось мне свою боль в одиночестве превозмогать. — Старушка обронила слезу.

— Ма, а березовых поленьев у тебя совсем не осталось? — вошел на кухню Петр Евгеньевич. — Ну, вот! Опять ударилась в воспоминания? Так, утираем сопли и идем париться! Банька готова!

А после бани дошла очередь до толстых, пыльных фотоальбомов. Аида интересовалась каждой мелочью, к радости Наталья Капитоновны. А вот Петр Евгеньевич почему-то стеснялся своих детских снимков, но его в конце концов выставили за дверь. Несмотря на сороковые, военные, снимков с маленьким Петей оказалось очень много.