Испытание
Шрифт:
Майраму можно было, конечно, молча наслаждаться их воспоминаниями, но он ведь дал слово себе и Наташе радовать всех приятным обхождением и втиснулся в их веселье:
— Ас моим дядей в трамвае тоже был случай, — они мгновенно умолкли, вежливо уставились на таксиста. — Стиснутый толпой, он почувствовал, как к нему в карман залезла чья-то рука. Изловчившись, он зажал се в кармане и воскликнул: «Чья это рука?» Но разве хозяин ответит? Не выпуская чужой руки, дядя всмотрелся в лица окружавших его людей. Выделив из толпы голубые глаза паренька, невинно уставившегося на него, дядя понял, что трепыхавшаяся в чужих владениях рука принадлежала ему, и сурово спросил его: «Чего ты туда залез, я ведь в; наружном кармане ничего не держу?» Паренек не стал артачиться, поделился с моим дядей своей профессиональной
Они деликатно посмеялись, бородач подмигнул своей молодой жене, на сей раз насмешливо. Майрам был раздосадован тем, что рассказ о дяде и воре не вызвал взрыва хохота, хотя был, если вдуматься, посмешнее поведанных ими случаев.
— Сюда, дорогой, — показал таксисту на переулок второй пассажир.
Галчата выбрались из «Крошки», а мужья заспорили, не уступая друг другу права оплаты по счетчику. Они горячо препирались, а женщины, воспользовавшись минутой, торопливо зашептались, как давние подружки, которым было что сообщить после долгой разлуки… Нетрудно было уловить, что обе они недавно замужем, обе начали подозрительно полнеть…
Бородач сунул таксисту деньги, с щедростью купца махнул рукой:
— Сдачу оставь себе, — и, подхватив сверток, громко хлопнул дверцей.
Майрама так всего и обдало холодной волной. Он был тверд в своих намерениях жить по-новому. Он встретил их улыбкой. Он был вежлив, черт побери! Он смеялся над их рассказами. Он и сам поведал им веселую историю. Но они это восприняли по-своему. Им казалось, что таксист лез из кожи вон, чтобы заработать чаевые!?!
Майраму бы спокойно отсчитать сдачу и вручить ее бородачу с вежливой фразой: «Простите, вы забыли получить причитаемое вам», но он толкнул дверцу наружу и грубо закричал ему вслед:
— Эй! Иди сюда!
Четыре пары глаз недоуменно уставились на таксиста.
— Сюда идите! — потребовал Майрам. Встревоженной стайкой они направились к машине.
— Мало дал? — услышал Майрам, как спросила бородача его жена.
— Как мало?! — возмутился он. — Восемьдесят три копейки «на чай».
Не вылезая из «Крошки», Майрам уничтожающе посмотрел ему в лицо:
— Ты сколько имеешь в месяц?
Бородач оглянулся на товарища, ответил с усмешкой:
— Сто тридцать — сто сорок. А что?
— А ты? — спросил таксист у его друга.
— Примерно столько же, — буркнул тот и спросил с издевкой: — Меняться должностями задумал?
— Я свое дело люблю, — ответил Майрам. — И окладик у меня министерский — двадцать пять бумажек, а то и все тридцать. Не ты мне — я тебе могу дать «на чай».
— Чего же перед нами стелился улыбками, если такой гордец? — насмешливо спросил бородач.
Скомканные купюры попали ему в лоб. Резко повернув машину, Майрам обдал газом ошарашенную компанию и погнал прочь… На душе было скверно. Он был недоволен собой, своей невыдержанностью. Он так и видел укоризненный взгляд Наташи и мысленно стал оправдываться перед нею: «Наташа, я опять поступил не так, как ты ожидаешь от меня. Я не сдержался, но ты не должна сердиться. Ты видела: я хотел все по-хорошему. Я хотел, чтоб все было по-иному. Я жаждал, чтоб меня уважали и я уважал. Не я, бородач виноват, он в угоду своему гаденькому чувству чванства позволил себе это. Он ведь и „на чай“ дал не потому, что добр от рождения, а чтоб поразить своего студенческого дружка. Он до копейки подсчитал, на сколько щедр, не подумав, как унизительно мне принимать от него подачки. Это раньше я старался не думать об этом, отгонял от себя стыд, потому что и самому приходилось всучать деньги: слесарю за профилактику, которую он и так обязан регулярно проводить, заведующему складом за то, что он выдал мне покрышки, которые он и без того обязан выделять мне согласно нормам пробега, диспетчеру за то, что он диспетчер, сторожу за то, что он сторож… Но теперь этого не будет. Пусть каждый из них делает свое дело, за которое он получает зарплату. И я буду получать только то, что мне положено. Мне противно унижаться, я желаю чувствовать себя человеком. И пусть дуются на меня слесари, механики, завгары, завсклады, диспетчеры, Волкодав и другие, но жить по-старому я больше не стану! Ну, а манеры — и за них я возмусь, будут у меня они деликатные и взгляд многозначительный, как
у Вадима Сабурова, — и будет он разить наповал любого, кто попытается унизить меня…»…Майрам очень ждал этой встречи. Долго и терпеливо. И представлял себе ее по-разному. Только не так, как произошла она на самом деле.
Он шел по улице, когда Наташа вихрем налетела на него, повисла на шее, поцеловала в щеку и с ликованием провозгласила:
— Жив-здоров и ходит, будто и не было в семи местах тяжелых переломов костей! Как я рада тебя видеть!
Прохожие останавливались, оглядывались на них, точь-в-точь как тогда, когда он поджидал Наташу у ее дома. Только на сей раз Майрам был не в модном желтом пиджаке, а в своей работяге-куртке. А Наташа? Она была красивее всех. Высокая, приметная, на виду у всех держала его за руку и неотрывно смотрела в его глаза.
— Ничего не болит? — допытывалась она.
Майрам молча смотрел на нее, и остального мира для него не существовало…
— Я так тревожилась за тебя.
— Я тоже скучал, — проникновенно сказал Майрам.
— Ну, пройдись, я погляжу, — попросила она.
И Майрам, смущенный и неловкий, сделал несколько шагов, а она внимательно проследила за его походкой и закричала на всю улицу:
— Отлично! — и опять повисла у него на шее…
И тут Майрам ее поцеловал. Крепко. В губы. Обхватив руками за талию, порывисто прижав к себе… Она сделала попытку освободиться, но он держал крепко. Когда наконец Майрам отпустил ее, она с удивлением глянула на него. Он стоял посреди улицы, радостный и самый счастливый человек на свете.
— Вечером сходим в театр, — чтоб она сразу уяснила, что он уже другой человек, твердо заявил Майрам. — Идет «Травиата», музыка Верди, итальянского композитора.
Она смотрела на него со все возрастающим смущением. Ему казалось, что он знает, отчего ей неловко, что она раньше не догадывалась, какой он эрудированный и солидный.
— Сегодня матери скажу — пусть готовится, — вводил он ее в детали своего плана. — Оденем тебя в свадебный осетинский костюм. Сам буду в черкеске…
— Майрам, — прервала она его. — О чем ты и о ком? О нас?
— Конечно, о нас! — снисходительно объяснил он.
— Мне замуж нельзя, — тихо сообщила Наташа. — Уже три месяца, как у меня есть муж…
Майрам смотрел на нее сверху вниз и ничего не мог понять. Абсолютно ничего!
— Зачем же тогда моя рука в твоей ладони? — услышал он свой сдавленный голос — Зачем поцелуи? Зачем бросилась обнимать меня?
От внезапной догадки у Наташи округлились глаза, а щеки стали пунцовыми. Рассердившись на саму себя, она притопнула ногой:
— Дура я! Дура! Надо было сразу все объяснить тебе. Первый ты у меня, первый, при операции которого я ассистировала. Потому и волновалась за тебя!.. Куда же ты?.. Майрам!..
Он натыкался на людей, на него ворчали, но он все ускорял свой шаг…
…В часы пик такси берут штурмом. Вот когда водителям нельзя терять ни минуты. Зачастую от этих часов зависит план: что успеешь заработать, то и записывай в актив. Подъехав к Месту стоянки, Майрам, не глядя на очередь, привычно распахнул дверцу. Сиденье заскрипело, приняв нового пассажира.
— Куда? — спросил Майрам, нажимая на стартер.
— Куда хотите! — услышал он взволнованный возглас и почувствовал на своем локте тепло ладони.
Валентина! Счастливая и нежная, прижалась щекой к его плечу, тихо прошептала:
— Здравствуй, Майрамчик родной, здравствуй! — и трепет но призналась: — Соскучилась. Приходила к тебе в больницу, но зайти не рискнула…
Ему было тяжело вести машину. Хотелось все бросить, подхватить эту милую, родную, знакомую до боли женщину на руки, и унести куда глаза глядят. Хотелось слышать этот огненный шепот, пить его жадными глотками, наслаждаться биением ее и своего сердца… Руки привычно вертели баранку, машина мчалась на большой скорости, Майрам старался не смотреть на прижавшуюся к нему женщину. Ее шепот то исчезал, то опять властно врывался в его слух… А внутри него боролись два человека. И одерживал победу не тот, прежний Майрам, а другой, новый. Валентина же счастливо смеялась. Пронзительный скрип тормозов заставил ее вздрогнуть. Увидев, что машина остановилась возле ее дома, она удивленно спросила: