Испытание

— Ты занят?

Майрам молчал, не смел произнести ни одного слова. Она бросила на него испуганный взгляд. Стало жаль ее, но тот, новый Майрам, зажал его сердце, заставил быть решительным и… жестоким… Она пыталась поймать взгляд Майрама, но он отвернулся. Валентина молча посидела несколько мгновений рядом.

— Я знаю, ты обо мне плохо думаешь… — тихо произнесла она и неожиданно попросила: — Не надо. Я не такая. Не люблю его… Опостылел. Я бы давно ушла. Если бы не ты… Тобой только и жила. Твоими ласками… — и пронзительно посмотрела на него: — Думаешь легко уйти, когда двое детей?!

Майрам не смотрел в ее сторону, знал, если посмотрит, у него не останется решимости… Валентина всхлипнула, но тут же наступила себе на горло, пересилила себя…

— Прощай! — услышал он ее тихий, полный боли шепот…

Этот шепот пронзил нутро. Майрам взглянул в ее сторону. Но она уже удалялась, жалкая, поникшая.

— Валя! — крикнул Майрам, — Валя!

Она не оглянулась. Его крик вдруг выпрямил ее плечи, сделал походку твердой и непреклонной… Майрам вздохнул… Может, это и хорошо, что не остановилась Валюша. Это, наверное, правильно. Нашел бы я слова, чтоб передать, что случилось со мной? И как передать, что теперь я не могу жить, раздваиваясь, таясь, воруя украдкой ласки? Я прикоснулся к правде и чистоте и не могу больше жить по-прежнему. Мне жаль тебя, Валюша, но нам нельзя больше встречаться. Не хочу обманывать ни тебя, ни мужа твоего, ни детей твоих… Ту теплоту души, что ты отдавала мне, отрывала от них… Хорошо, что ты не остановилась, Валюша. Знала бы ты, как велик был соблазн остановить тебя, отвезти в горы… Но я мучил бы свою совесть, я возненавидел бы и тебя, и себя… Иди, Валюша, не оглядываясь, милая. Я не смогу тебе высказать все то, что чувствую… Боюсь слов. Еще не высказав то, что накопилось у меня на душе, заранее чувствую, как фальшиво это звучит. Но в душе чистая, звонкая правдивая струна. И нет слов, чтоб передать ее другому человеку… Прощай, Валюша…

Никак не мог Майрам забыть грустного взгляда Вали, ее откровенных слов, все переживал. Думал он об этом и за баранкой, мчась по трассе, и тогда, когда в ожидании «королей» сидел на вокзале, и перед сном, ворочаясь на кровати…

… Утро выдалось не по-летнему свежее. С гор несло прохладой. Дзамболат проснулся рано. Обычно он сразу же покидал постель. Но на сей раз старец никак не мог заставить себя подняться. Он внушал себе: «Пора! Пора!» Но тело не поддавалось, угрюмо противилось, умоляло: еще минуточку полежи, куда спешишь?.. Ощущение, когда Дзамболату казалось, что он сам по себе, а тело — само по себе, пришло к нему не в первый раз. Вот уже несколько месяцев, как он гнал от себя это мучительное состояние. И с каждым днем пересилить себя удавалось все труднее. Зато не стоило никаких трудов погружать себя в блаженное облако удивительного покоя и расслабленности. Напрягая волю, старец приподнимал руку и бессильно ронял ее. Мышцы, вырвавшись из-под власти человека, получали безмерную свободу, и Дзамболату мерещилось, что его дух ощущает тело как бы извне, точно паря над ним…

Дзамболат чудовищным усилием попытался оторвать ноги от постели, — тело вздрогнуло, задрожало, — радостное ощущение безмятежности испарилось, а на смену пришло бессилие.

Это случилось впервые. Вот и ко мне пришла старческая немощь, — жесткая мысль пронзила Дзамболата. Ему бы позвать кого-нибудь из внуков или правнуков. Но старец за всю свою долгую жизнь никогда не взывал о помощи, и лежал, чутко вслушиваясь в себя, в тело, дожидаясь новой волны решимости… Дзамболат только вчера возвратился из Цея, где состоялись похороны девяностопятилетнего Ислама, и он никак не мог смириться с мыслью, что младшие умирают, а он продолжает дышать. Был он в том торжественно-грустном настроении, которое появляется в день смерти человека, с которым ты многие годы провел бок о бок, чья жизнь — с первых страстей и увлечений и до поры, когда все разговоры начинаются и завершаются болячками и погодой, — прошла на твоих глазах. И больно тебе от утраты друга, и не скрыть от самого себя блаженную радость, что ты еще жив, но невольно размышляешь о бренности всего сущего, о страданиях и усладах, которыми полны дни наши, — и все перед лицом уже близкой смерти воспринимается особенно остро и четко…

— Все, все покинули меня, — ворчал Дзамболат. — Дахцыко нет, уже пятнадцать лет, Иналыка нет… Хамат пережил своего брата всего на три года… Заурбек умер… Один я застрял здесь… Пора. Пора!..

В это утро ни живший вместе с ним внук Габо, ни другие домочадцы не заметили ничего необычного в поведении старца. Прежде, чем направиться на завтрак, он привычно прошелся по двору, отдавая распоряжения по хозяйству, прибрал тяпку, забытую кем-то на грядках. Сидя за столом, был строг и заботливо подкладывал маленькому любимцу Аланчику лакомые кусочки мяса. Но после завтрака старец неожиданно потребовал, чтобы Габо направил гонцов в города и села, где пустили корни сыновья, внуки и правнуки Дзамболата.

— Не телеграммы посылай, не по телефону звони, а сделай так, как было принято у наших предков, — направь гонцов. Слышал? — повысил он голос и погрозил палкой Габо: — Гонцов! А то я знаю тебя — все норовишь, как полегче. Вели, чтоб приехали сюда. Все! И отец твой Касполат, и сестры твои, и Аслан, и внуки Урузмага… Через три дня жду их здесь.

— Но почему такая спешка? — удивился Габо. — И что за день приближается?

— Всегда ты много слов произносишь, Габо, — поморщился Дзамболат. — Нехорошо. Разве трудно догадаться, что хочу увидеть всех? И пусть они в последний раз поглядят на меня живого. И послушают, что сказать им желаю. Поспеши, внук, не домешай нам встретиться, иначе с того света прокляну…

— Но как может человек знать, когда он умрет? — пробормотал озадаченный Габо.

— В мои годы и ты это будешь знать, — вздохнул Дзамболат. — Не думай, что сам стучусь в небесные ворота. Жить мне еще не надоело. Но не опоздать бы мне сказать вам то, что на душе скопилось.

… Шум шуршащих на крутых поворотах горной дороги шин и тоскливый визг тормозов то и дело оглашали ущелье, стесненное двумя грядами каменных изваяний. Аул наполнился голосами встревоженных, возбужденных людей. Старец надел лучшую черкеску, повязал башлык, на тонкий пояс нацепил кинжал. Гул во дворе мгновенно утих, когда Дзамболат вышел из хадзара. Он оглядел заполонившее весь двор потомство, поинтересовался:

— Все собрались?

— Пятьдесят три джигита, — ответил Габо и осмелился пошутить: — Пятьдесят четвертый еще молоком матери балуется дома…

Дзамболат делал вид, что давно уже потерял счет своим потомкам, но он точно мог указать, кто есть кто в этой толпе мужчин. Был у него и другой способ определять, много ли людей гостит в его доме: он бросал взгляд в сторону дороги и прикидывал, на сколько десятков метров заставлена она машинами.

— А где Сослан? — нахмурился Дзамболат.

— Сегодня передают прямой репортаж по телевидению с поля, и он выступает, — виновато объяснил Габо, рассчитывавшей, что прадед не заметит отсутствия Сослана.

— По телевидению? — Дзамболат поискал в толпе Касполата, строго спросил: — Из твоего колхоза передачу ведут, а ты скрываешь? Такой случай… Если не сегодня, то теперь уже мне никогда не придется увидеть, как это делается, — и решительно распорядился: — А ну, Майрам, собирайся! Где твоя машина?

— Да что вы! — ужаснулся Габо. — Вы же плохо себя чувствуете. И народ Собрался…

— Подождет!. Никого не отпускай, — любопытство заторопило Дзамболата…

Спорить с ним было бесполезно…

За всю дорогу старец лишь однажды нарушил молчание, задав вопрос Майраму:

— Так чем ты не понравился режиссеру, что он от тебя от казался?

Майрам болезненно съежился. Он не стал объяснять Дзамбо-лату, что такое перевоплощение и какими качествами характера должен обладать тот, кто исполняет роль легендарного героя гражданской войны Мурата Гагаева, и как важно, чтобы у актера и персонажа было одинаковое видение мира. Он высказался коротко:

— Савелий Сергеевич пытался вложить мне в грудь сердце Мурата, а оно не прижилось…

Дзамболат серьезно кивнул, мол, все понятно, и вынес свой приговор:

— Сердце Мурата не у каждого в груди уместится…

… «Крошка» — у таксиста машины могут меняться ежегодно, но у всех у них будет одна кличка — соскользнула с трассы на проселочную дорогу. Из лесополосы наперерез машине выскочила девушка с высокой прической, замахала руками:

— Куда? Куда? — и, убедившись, что «Волга» остановилась, схватилась за голову, шепотом запричитала: — Что будет!.. Что будет!..