Испытание

Каждый их шаг будет подчинен не им самим, а тому, кто приобрел над ними невидимую власть.

Катастрофа миллионов! Катастрофа человечества!..

Мистер Тонрад, мои земляки говорят: счастье и несчастье в одну бурку прячутся. Помните об этом, помните, чтоб добро не стало злом. Из прошлого человечества вы взяли на вооружение только факты, звучащие чудовищным обвинением миру и людям. Опираясь на печальный опыт истории, вы видите будущее еще более мрачным, зловещим. Беда в том, что прошлое прослеживается отчетливо, а будущее — в туманной дымке, каждый видит в нем то, что хочет. Негодуя вместе с вами, мистер Тонрад, по поводу страшного прошлого, я тем не менее верю, что завтра будет иначе. И путь к этому тоже вижу отчетливо. Это путь, проделанный бесхитростным, но пронизанным чувством справедливости Муратом Гагаевым, который душой понял, что дорога к личному счастью лежит через счастье всех. Путь этот в. борьбе. В той борьбе, которую вот уже многие тысячелетия ведут люди, и что потрясла и мой высокогорный аул Хохкау, завершившийся кровавой схваткой…

Я всматриваюсь в судьбы своих земляков и размышляю. Почему люди стали так внимательны друг к другу? Почему в меня, похищенную и оскорбленную, с трогательной заботливостью пытаются вселить бодрость и мужество те самые горцы, что когда-то проклинали?. Почему они не ищут пилюль, чтобы выветрилось из памяти тягостное. Нет, мы не желаем ничего забывать: ни радости, ни горести, ни победы, ни поражения, — все должно помниться. И память не лишает силы. Наоборот, заставляет ценить то, чего мы достигли. Память не только не тяготит над нами, но и помогает смело смотреть в будущее. И войну, что принесла нам неисчислимые страдания и боль, мы будем помнить: и крупные неудачи в первые дни войны и победу. Все, все прожитое страной и народом — НАШЕ! Кровное! Боль — наша, ошибки — наши, радости — наши, победа — наша! Все будем помнить, ибо память — это хранительница заповедей тех, кто не дожил до победы, пал ради нее…

Мистер Тонрад, вы защищали Таймураза на «процессе века» из сострадания. А дали ли вы ему счастье? Здесь, на земле, что его родила, он мог быть хлеборобом, шофером, токарем, военачальником, может быть, ученым или кем-то еще… Он мог жить лучше или хуже других, но в одном я убеждена: унижаться бы ему не пришлось…

Спасибо, земляки, вы всегда казались мне мудрыми по-своему, по-древнему. Думала, что мудрость ваша не для нашего просвещенного века. А слова ваши стали верным рецептом и мне. Вы гордитесь не только моим настоящим, но и моим прошлым. Справедливы слова о том, что я не имею права ничего из того, что досталось на мою долю, перечеркивать. Боль по сыну и мужу будет жечь мне грудь до самой смерти. От этого не избавиться. Но я жива и, значит, обязана делать все, что в моих силах. Падать духом мне нельзя — это будет предательством по отношению к Василию и Тамурику. Я должна, должна пересилить себя, как пересилила себя Таира, и углубиться в работу, отдавая людям все, на что способна…

Подошел Мурат, повернув ее за плечи лицом к себе, участливо спросил:

— Хочешь одной побыть здесь? У этого валуна, что многое видел?

Она вздохнула, провела ладонью сперва по одному глазу, потом по другому, смахивая слезинки, выпрямилась, тихо призналась:

— Мне сейчас одной никак нельзя… Никак!..

Глава девятая

…Майрам брел по улице. Ковылял. Ему нестерпимо захотелось навестить гараж… Он точно рассчитал время — оказался в парке во время пересмены. Все бросили свои дела, окружили героя. Илья крепко обнял его. Волкодав похлопал по плечу. Николай Николаевич вышел из конторы и пожал ему руку, а потом подвел к доске приказов, и в который уж раз Майрам прочитал вырезку из газеты и полюбовался своим еще забинтованным, но уже улыбающимся лицом. Столпившиеся вокруг таксисты молча ждали, пока герой пробежит глазами бодрые строчки приказа о благодарности Майраму, и наслаждались его растерянностью. Майрам не знал, что ему следует сказать и сделать, поэтому лишь повернулся к таксистам и улыбнулся. Николай Николаевич по-своему рассудил его гримасу.

— Ничего, ничего, не переживай, — похлопал он по плечу Майрама. — Пока еще больно, но скоро все заживет, и ты опять будешь в седле… Кстати, мы порешили, что «Крошка» свой век отжила. Выделяем тебе новенькую «ГАЗ-24»! Цвет можешь выбрать сам…

Волкодав всплеснул руками, завистливо толкнул его в плечо:

— Повезло, — и тут же спохватился: — Но какой ценой! Из-за шмакодявок чуть концы не отдал! — и показал кулаки кому-то в небе, закричал, ища сочувствия у толпившихся вокруг таксистов: — Вот она, жизнь шоферская! Хочешь — не хочешь, а сигай в пропасть! Я бы всех пешеходов…

Но никто из таксистов не узнал, что бы он сделал со всеми пешеходами, потому что в этот момент Волкодав увидел грузовую машину, въезжавшую в ворота, а в ее кузове новенькие покрышки… Конечно же, Волкодаву стало не до пешеходов. Он бросился в контору выбивать для своей машины обувку…

Майрам собрался домой, когда вновь появился Волкодав. Он встал на пути героя, закричал:

— Ты куда? Не-ет, так мы тебя не отпустим. Ты уже ходишь! Ты уже на своих двоих! Это надо отметить! Кто с нами, ребята?..

…Гостиница носила громкое название «Кавказ». И ресторан при ней тоже именовался «Кавказом». И музыка из него разносилась вокруг кавказская. И манила к себе. Они остановились не на площадке перед гостиницей. Лихо завернув, «Волга» замерла на боковой улице, в тени деревьев — там не так бросались в глаза гаишников шахматные квадратики, которыми окантована машина. Хлопнули четыре дверцы автомобиля. Четыре фигуры пересекли улицу и направились к входу в ресторан. Оркестр неистово играл осетинский вальс. Редкие пары посетителей шаркали подошвами меж столиками.

Здесь их все знали, и таксисты не теряли времени даром. Столик, за которым они примостились, через пять минут был заставлен тарелками и бутылками. Другие посетители только еще заказывали, а Волкодав, Илья, Володя и Майрам уже поднимали бокалы. Самый старший среди них Волкодав. У него крепкая хватка не только на работе. Он не мешкая стал деловито орудовать вилкой, зажав ее в кулаке. Но за столом главенствовал не он — Илья, их постоянный тамада. И остроумный. Постучав ножом по тонконогому фужеру, на нежный звон которого оглянулись сидевшие за соседними столиками компании, Илья поднял бокал и громко, на весь зал провозгласил тост:

— За здоровье Майрама, которого пытались совратить в актеры, но который не променял такси на славу киношную!

И пошло… Тост за тостом…

— …А теперь, после того, как мы выпили за покровителя путников Уастырджи, поднимем тост за правое колесо новой майрамовской «Крошки». Пусть оно никогда не подведет тебя, Майрам!

— Зачем только за правое? — звонко встрянул в тост Володя. — Давай за все четыре!..

— Куда спешишь? — снисходительно обратился к новичку Волкодав и пояснил: — Колеса спускают поодиночке. И пить надо отдельно за каждое колесо каждой машины каждого из нас, — обвел он пальцем, точно ковбой кольтом, всех сидящих за столом и подмигнул: — Время есть, — и вдруг рассердился: — Тамаду прерывать — штраф получать!..

Охотно подняли бокалы, охотно опорожнили, охотно закусили… Слов не было, они давно уже десятки раз сказаны… Майраму было скучно. За столами застыли одни и те же лица завсегдатаев ресторана. Волкодав вспомнил недавнее собрание, с болью и недоумением стал вопрошать:

— За что Николай Николаевич так меня, а? При всех какие-то намеки делает! Передовик я? Передовик! План всегда перевыполняю. В другом тресте меня бы на руках таскали. А он? За что? А кто налево не заглядывает? Кто? Покажите мне такого святошу!

— Чего это ты вдруг? — удивился Илья. — И стол будто неплох, и неприятных людей нет рядышком. Зачем горести вспоминать?

Волкодав помолчал, но спустя минуту наклонился к ним, тихо и заманчиво зашептал:

— Не умеем мы друг за дружку постоять. А могли бы жить… О-го-го! Вот, скажем, стоим мы вчетвером в Минводах, в аэропорту. Выходят «короли», к машинам направляются, возьмите нас туды или туды. А мы им — плати столько: за туды и оттуды. А иначе — никуды!

— Не полагается, — нерешительно покачал головой Володя. Волкодав взорвался мгновенно: