Итоги № 19 (2012)

— В сценическом гриме вид у вас, Владислав Иванович, прямо мефистофельский. Не цыганских ли кровей будете?

— Нет, корни мои с Сицилии. А родился я в Сибири. И я кержак.

— Кержак — понятно, это старообрядец.

— Нет. Мы не старообрядцы. У кержаков вера дохристианской Руси.

— А солнечный остров каким боком?

— Фамилия Пьявко и отчество Иванович достались мне от первого мужа моей матери. С этим браком ей не повезло, они расстались, и однажды на танцах в красноярском Доме офицеров она встретила молодого летчика по имени Александр и по фамилии Амгуэма.

— Амгуэма — по названию заполярной речки?

— Я тоже так думал. Но здесь другая история. Еще в XVII веке, будучи в Голландии, Петр Великий присмотрел двух братьев из Сицилии, которые тоже учились корабельному делу. Одного звали Массимо, другого — Алессандро. Массимо так и остался мальчиком на побегушках, а вот другой брат вышел в корабельные мастера и уехал по императорскому приглашению в Россию. От этого Алессандро и протянулась ниточка к моему отцу, который в одной команде с будущей легендой отечественной авиации Бахчиванджи перегонял самолеты на Дальний Восток и по дороге, на промежуточном аэродроме, познакомился с моей матерью. Безумный двухнедельный роман… Обещал быстро вернуться, но так и не вернулся. Никогда.

Через некоторое время, когда я уже появился на свет, Бахчиванджи снова залетел в Красноярск, вот тогда мама узнала, что пилот Амгуэма разбился в тот же день, когда они улетели из Красноярска. Возможно, не случайно, потому что знал: на него поступил донос и на том конце маршрута его уже ждут…

Но и мой отчим Николай Маркович Бахин тоже был летчиком. Ему присудили высшую меру за то, что на своей собственной свадьбе ударил энкавэдэшника, но потом заменили на пожизненное. Ну а Рокоссовский, с которым он вместе сидел, вытащил моего «приемного батю» на фронт. И уже в поверженном Кенигсберге, за праздничным столом, полагая, что уж здесь-то все свои, он сказал о том, что победа добыта слишком дорогой ценой. Этого оказалось достаточно… А с матерью они познакомились, когда арестантский этап гнали через Красноярск в речной порт для отправки в Норильск. Пока молоденький конвоир отвернулся, мама около нашего дома передала бате буханку... Он заметил улицу и номер дома, и каким-то образом стал писать письма, когда ему уже это разрешили. История — как в кино...

В итоге мы перебрались в Норильск, где я прожил одиннадцать лет. Недалеко от нашего дома был кинотеатр, в котором потом обосновался знаменитый Норильский театр, где начинали свою карьеру Георгий Жженов и Иннокентий Смоктуновский. Ну и я там в детстве подвязался в роли статиста.

— И Смоктуновского помните?

— А как же! В десять лет мне в драке выбили зубы, и я страшно шепелявил. И вот Смоктуновский что-то замешкался в кулисах, а я суетливо дергаю его за штанину и твержу: «Кефа, Кефа, пойдем на ффену, реплику пропустиф». До сих пор помню этот эпизод.

— А он помнил?

— Была такая традиция: в первую неделю сентября все московские театры предъявляли музыкальной и театральной общественности свой молодняк. И вот в Доме композиторов лицом к лицу, сколько лет прошло, сталкиваюсь с великим Иннокентием Смоктуновским. Говорю: «Здравствуй, Кеша!» Он: «Не понял…» — «Кеша... Норильск... пацан, который тебя дергает за штанину и шепелявит: «Кефа, Кефа, реплику пропустиф». Он: «Владька? А что ты здесь делаешь?» — «Петь буду. Меня в Большой взяли…»

— Смоктуновский в Норильском театре тоже блистал?

— Там ему долго не давали толковых ролей. И когда Смоктуновский уходил, он поднатужился и собрал отходной обед, на котором сказал: «Я понимаю, что главному режиссеру Норильского театра в моем лице нужны были лишние штаны на сцене. К сожалению, к этой роли я не подхожу».

— При чем здесь лишние штаны?

— Это значит быть статистом без слов.

— Ну а как у вас голос прорезался?

— С детских лет собирал мелюзгу под выключенным репродуктором и воспроизводил для них все мелодии, которые слышал. Да так самозабвенно, что возмущенные соседи не выдерживали, кричали матери: «Нина, уйми ты свое радио!» Потом мать купила аккордеон, и я стал заниматься музыкой, пошел в хор. Но преподаватель сказал, что я со своим голосом торчу, как шило в заднице, — то есть вываливаюсь из слаженных рядов, солирую. И это стало чем-то вроде предвидения...

Я по очереди поступал во все театральные вузы Москвы и всюду проваливался на третьем туре. Последним был ВГИК. Рядом Студия имени Горького. Зашел, а там в одном павильоне снимают сцену в вагоне с Володей Ивашовым и Жанной Прохоренко из «Баллады о солдате», в другом — сцену в метро из «Добровольцев». Тут же услышал, что «какой-то» Леонид Трауберг ведет набор на высшие режиссерские. Пошел, все сдал, оставалось только собеседование. Сижу, жду своей очереди, а вокруг такие серьезные дяди и тети... Если среди своих сверстников не прошел, подумал я, то здесь и подавно не возьмут. И... в военкомат…

Так я стал курсантом Коломенского артиллерийского училища, где вскоре вместо пушкарей стали готовить ракетчиков. Решение о перепрофилировании принимали после инспекции, которую проводил маршал Малиновский. А через несколько лет, когда я уже служил в ракетных частях на Дальнем Востоке, Родион Яковлевич помог мне уволиться из армии, по сути дела помог стать певцом.

— А почему оперным?

— Тут целая история. В 1959 году, еще курсантом, я получил десять суток отпуска. В Норильск ехать далеко, и я остался у тетушки. Как сейчас помню: июнь, должно состояться открытие ВДНХ. До реконструкции она называлась ВСХВ. Но открытие сорвалось, и я пешком пошел в центр. Дошел до Большого, а там столпотворение. Смотрю: симпатичная девчонка кого-то ждет, я у нее и спроси, что здесь творится. Она в ответ: «Читать умеешь? Посмотри на колонну». А там написано, что в Большом дают «Кармен» с участием итальянского тенора Марио Дель Монако. Спрашиваю, что такое «Кармен». Она: «Ты что, дурак или прикидываешься? Это опера». В общем, провела она меня в театр, посадила на галерку. Договорились, что после спектакля встретимся у колонн, но так и не встретились. В тот день вместе с Марио Дель Монако пела Ира — Ирина Константиновна Архипова…

Я был сражен и исполнителями, и самой оперой. Возвращался на электричке к тетке и уже знал, что без театра не смогу.

— И маршал так легко отпустил?

— Всеми правдами и неправдами пробился к нему на прием, напомнил, как пел, когда он был у нас в Коломне, «Вьется, вьется знамя полковое, / Командиры впереди». Вопрос не сразу был решен. Но был решен. А когда окончил вокальное отделение ГИТИСа и был принят в Большой, прислал Родиону Яковлевичу приглашение. На премьеру «Чио-Чио-сан», где я дебютировал с партией Пинкертона, он не попал, лежал в госпитале. А на последнем прогоне был. В маршальской форме. Представляете, что началось, когда к театру подкатил правительственный лимузин?

— Насколько помнится, в «Чио-Чио-сан» тогда пела Галина Вишневская. Это была ваша первая встреча?

— На сцене — да. А познакомился я с Галиной Павловной, когда поступал в Большой. Нас было триста человек, по пятьдесят на место, а она возглавляла приемную комиссию. Вышла после первого тура и наговорила кучу комплиментов мне и моему педагогу. Поверить было невозможно.

— Говорят, Вишневская была чертовски хороша!

— Вы даже не представляете насколько!

— И такая же монументально-холодная?

— Она не то чтобы холодная, скорее величественно-мраморная. На сцене это смотрелось великолепно. Например, в «Аиде», где вместе с Галиной пели Ирина Архипова, Зураб Анджапаридзе и Павел Лисициан, — это был знаменитый состав… Если Ира была у меня, как амфора, то Галина — как статуэтка. Очень интересная и красивая она была в «Тоске», хороша в «Фиделио», даже очень… И на самом деле она очень женственная и очень ранимая. А вот ее якобы стервозность — это маска. Она никого близко к себе не подпускает. Я думаю, ее внутренний мир до конца не был открыт даже супругу Мстиславу Ростроповичу.