Итоги № 33 (2013)

А. А.: Да, за себя. Но за себя как за часть страны. Их не то чтобы не устраивает существующий строй. Их не устраивает ложь, разъевшая этот строй, и их не устраивает самоуничтожение власти, происходящее у них на глазах.

А. К.: То есть для них — и, похоже, для вас — естественной является жизнь теперешняя?

А. А.: Да. И вот почему у меня враждебное отношение к сегодняшней власти. Не потому, что я хочу ее свержения и мечтаю о том, чтобы пришли ее враги, но просто я не могу ей простить, что она правильно устроенный мой нынешний мир уродует. Вот советский мир был мне чужой, неправильный — у меня к нему и претензий не было, какие могут быть претензии, если чувствуешь себя совершенно чужим? А теперь мир устроен правильно, а они его портят — конечно, я чувствую к такой власти враждебность.

А. К.: Правильно устроенный ваш мир она же и устроила.

А. А.: Нет, это мы с вами вместе устроили его в 90-е годы. Заплатив тогда довольно высокую цену. Что такое не знать, чем завтра детей кормить, не будет ли у детей панкреатит из-за того, что ты кормишь их тушенкой «Великая стена» из полуржавых банок, и держишь запас бундесверовской сушеной картошки... Это я очень хорошо помню. Что такое раз в год получать зарплату в консерватории, где я был профессором, потому что чаще не имеет смысла стоять в очереди, я тоже хорошо помню. Это цена того мира, в который я все-таки попал. Это я заплатил, а не они. Они мне этот мир уродуют. Вот причина моей позиции, а не какая-то чисто политическая. А при советской власти, наверное, если бы я был постарше, ненавидел бы советскую власть за то, что она уродует мой мир. Но у меня к ней было другое отношение: она была просто чужая.

А. К.: У меня все наоборот. Я советскую власть ненавидел и до сих пор ненавижу, но в том времени я был своим. И ненависть была такая... родственная. А теперешнюю жизнь я вроде бы принимаю в основном, она мне даже симпатична — но чужая. Вероятно, это действительно вопрос поколенческой психологии...

А. А.: В одном, правда, я чужой и нынешней жизни: я тоскую по серьезному отношению ко всему. Патологически серьезному отношению ко всему. Потому что там, где нет патологической серьезности, нет и веселого смеха.

А. К.: Вот! Я хочу быть среди тех людей, которые такие же идиоты, как я, которые переживают над книгой, переживают в кино. А они приходят в кинотеатр и лопают свой попкорн…

А. А.: Весело может быть только там, где серьезно. Невозможно смеяться там, где нет серьезности. Смех освобождает от ее избытка. Иначе его нет.

А. К.: Я и говорю, что вот этого мне не хватает в этом окружающем мире. Серьезности. Когда спрашиваю, нравится ли вам окружающая действительность, я имею в виду вот это. Вам нравится попкорн вместо чувств? И не только в кино…

А. А.: Не нравится.

А. К.: Но так же везде.

А. А.: Уже не везде. В воздухе что-то появилось очень серьезное. В театре какие-то вещи, не нравящиеся, но разворачивающиеся в полной серьезности, происходят. И в литературе будет. Никуда не денемся. В кино уже вовсю идет…

А. К.: Вы поддерживаете любой разговор, и тут же он оказывается повернут от вас в сторону внешнего мира.

А. А.: Это может быть связано отчасти с тем, что я не хочу внутрь никого впускать.

А. К.: Но рубрика, для которой я записываю нашу беседу, называется «О душе». И я должен лезть к вам в душу. Мало ли что вы не хотите…

А. А.: Значит, пока не нащупали дырочку.

А. К.: Дырочку нащупать трудно. В вас дырочку нащупать трудно, потому что она забита всяким общественно-политическим мусором.

А. А.: Знаете, я бываю в одном южном городе, где есть водоем, в который попадает часть городских стоков. И там живет кефаль. Она там живет. Она любит грязную воду. Это ее среда оби­тания. Я не говорю, что ей комфортно, но она живет там, на стыке соленой и пресной воды.

А. К.: Привыкла.

А. А.: Или Господь Бог ей на роду написал жить в такой среде обитания. То, что вокруг, — для меня естественно, хотя часто мне некомфортно, совершенно некомфортно… Меня в эту новую, нынешнюю цивилизацию просто бросило пинком под зад, такая у меня биография. Я не осваивал новую цивилизацию. Я улетел из прежней жизни счастливый, как никто, — с гиканьем, свистом и радостью.

А. К.: Получается так, что вы независимо от вашего самоощущения очень счастливый человек...

А. А.: Я просыпаюсь почти каждое утро часа в четыре и примерно до пяти — это час мучений совести, которые в меня входят и не отпускают, пока со мной не разберутся. Это не комплексы, когда что-то не то сказал, не так сделал… В социальной жизни я не люблю, когда меня не любят, и не люблю, когда надо мной смеются. Но сейчас о другом, о том, что я собой представляю. Это мои отношения с Богом… Ради этих переживаний я не то что с четырех до пяти, я готов с трех до семи каждую ночь мучиться. Но на большее не согласен…

А. К.: Вам легче мучиться, потому что у вас есть область жизни, где вы не мучаетесь. Это сфера внешняя, где вам хорошо.

А. А.: А когда мне здесь становится невмоготу, я перемещаюсь на некоторое время во Францию. Мне там хорошо.

А. К.: В вас совмещаются удовлетворенность наружной жизнью и муки с четырех до пяти утра?

А. А.: Я не знаю. Я сам себе не психоаналитик. У меня другой способ. Я проживаю. Я сейчас проживаю разговор с вами. До этого проживал лекцию со студентами. Полечу в свою любимую Ниццу, буду проживать солнце. Совмещается это или нет, я не знаю.

А. К.: То есть вы живете мгновениями, за которые вы благодарите Господа.

А. А.: Да. И при этом я все время чувствую его присутствие. И когда я делаю что-то ужасное, я знаю, что он на меня смотрит, но все равно делаю.

А. К.: Ну это, как мне кажется, редкий случай, когда человек внешней жизнью подпитывает свою внутреннюю, а не наоборот.

А. А.: Может быть, мне просто внутренних сил маловато для того, чтобы ими что-то там подпитывать.

А. К.: Внутренних сил у вас не может быть маловато, если вы чувствуете присутствие Господа.

А. А.: Так это в нем силы, а во мне-то что? Я живу так, как будто Бога нет. Я пытаюсь жить так, как будто Бога нет.

А. К.: Его постоянное присутствие для вас тяжело?

А. А.: Диакон Кураев однажды рассказывал, как он разговаривал с одним мальчиком молодым, вдвое его моложе. Тот ему говорит: слушай, Андрей, ты живешь очень легко, наверное. Смотри, я молодой, а у меня вся голова седая, а ты намного старше, а у тебя седины нет. Кураев говорит: а ты сам виноват, потому что ты все вопросы пытаешься сам решать, а я, когда меня жизнь доводит до тупика, поднимаю глаза к небу и говорю: Господи, ты меня привел в эту Церковь, ты с этой своей патриархией сам и разбирайся.