Итоги № 38 (2012)

— Говорят же: насильно мил не будешь. Обстоятельства долго складывались против вас…

— Это правда. Помню, предложили поставить в ефремовском МХАТе трифоновского «Старика» с Иннокентием Смоктуновским в главной роли. Год работал над инсценировкой, наконец закончил и прочитал худсовету. Это случилось в день, когда генерал Ярузельский объявил о введении военного положения в Польше. И тут я с рассказом о человеке, стремящемся стать свободным и обвиняющем большевиков в удушении казачьей вольницы… В зале повисла гнетущая тишина. Худсовет МХАТа был настроен весьма реакционно, но Ефремов высказался одобрительно, и остальным, скрипя зубами, пришлось согласиться с главным режиссером. Через какое-то время директор театра Ушаков, добродушный и безобидный старик, давал интервью газете «Правда» и, говоря о творческих планах, обронил фразу, дескать, молодой режиссер Додин собирается ставить у нас «Старика» Трифонова. Публикация попалась на глаза Зимянину, тогдашнему секретарю ЦК по идеологии. Он позвонил Ефремову. Я видел, как Олег Николаевич отвел трубку от уха, и лицо его начало бледнеть. Из телефона несся такой крик, что было слышно на расстоянии. Партийный начальник орал: «Что себе позволяете? Вам это даром не пройдет!!!» И дальше — отборный мат. Вопрос о постановке тут же отпал за ненадобностью. Это стало сильнейшим ударом и для меня, поскольку я очень долго готовился, и для Ефремова, который крайне тяжело переживал подобного рода поражения. Кроме всего, Олегу Николаевичу было жутко стыдно передо мной за то, что не смог отстоять спектакль… После таких ситуаций Ефремов на время отключался от действительности.

— Уходил в запой?

— Сказал бы осторожнее: в инобытие… Во всяком случае, так это мною воспринималось. Я всегда восхищался Ефремовым как артистом и деятелем и грубо о нем никогда не выразился бы.

— А вас хмельная чаша миновала, Лев Абрамович?

— Были периоды, выпивал с удовольствием, случалось, пил от отчаяния, но без отягчающих последствий, видимо, организм настроен на другое. Папа мой из спиртного признавал только сухое вино, иногда позволял себе стакан-другой. Тогда это выглядело очень странно... Так вот, возвращаюсь к Ефремову. На какой-то период он выпал из жизни, а потом вернулся со словами: «Лева, выбирай любое произведение!» Я понимал: с чем-то современным вряд ли удастся прорваться, поэтому предложил «Господ Головлевых». По названию это прошло спокойно, все-таки классика. Был замечательный период работы со Смоктуновским. Об Иннокентии Михайловиче рассказывали, что он человек сложный, неуживчивый, конфликтный. Может, что-то идеализирую спустя время, но у меня остались самые нежные воспоминания. Да, сначала Смоктуновский долго мучил вопросами по телефону, как ему играть Иудушку. А потом прочел инсценировку и остался доволен. Мы сразу нашли общий язык, я не заметил ни капризов, ни намека на эгоизм, тем более на звездность. Помню, как Иннокентий Михайлович пригласил меня домой: «Теперь могу позвать вас в гости. Не стыдно! Наконец-то меблировал квартиру». Это было огромное материальное достижение для великого русского артиста! Он с гордостью рассказывал, как по блату раздобыл два румынских кухонных гарнитура и переделал их под мебель для всей квартиры. У меня слезы наворачивались на глаза, а Иннокентий Михайлович по-детски радовался, как ловко все провернул! В моем понимании, Смоктуновский — образец альтруистичной творческой личности. Он первым приходил на репетиции и последним уходил. На своем экземпляре пьесы Иннокентий Михайлович постоянно делал пометки. Поскольку работа над спектаклем шла долго, в образе главного героя без конца что-то менялось, добавлялось, убиралось. Смоктуновский все педантично фиксировал на бумаге. Когда тыльная сторона листа оказывалась полностью исписанной, аккуратно подклеивал дополнительную страницу. В результате к премьере у него собралась бумажная гармошка… Это гигантский труд! Театральный критик Ольга Егошина потом изучала так называемую ролевую тетрадку Смоктуновского и написала об этом серьезную книгу. С таким отношением к работе, как у Иннокентия Михайловича да еще у Олега Борисова, я в стороннем театре, не в МДТ, больше не сталкивался. Словом, работалось нам прекрасно, но когда дошло до выпуска, начались скандалы с начальством... Хотя премьеру сыграть дали. Мы до пяти утра отмечали ее в маленькой квартирке, которую на время репетиций снял для меня театр. Вместе с нами гуляла и мама, специально приехавшая из Питера. Когда я проснулся, то услышал, как она, разговаривая по телефону с сестрой, произносит: «Сегодня такое лучезарное утро!» Было удивительно услышать подобные слова от нее, уже тогда мрачно смотревшей на окружающий мир. С этой мыслью я снова заснул и проснулся от толчков в бок. Надо мной стояла мама: «Лева, тебя срочно вызывают во МХАТ. Что-то случилось». На премьере присутствовал Демичев, министр культуры. Ему категорически не понравился спектакль. Мол, клевета и издевательство над Россией. Петр Нилович заявил об этом Ефремову. Олег Николаевич позвонил мне… В полдень мы вместе были уже у министра. И еще на полгода история: то ли дадут играть, то ли нет. Такое перетягивание каната… Но спектакль долго не выпускали. А тут, на беду, один за другим стали умирать престарелые советские вожди, буквально как господа Головлевы… Усматривалась прямая параллель, ведь в спектакле каждые похороны ритуально обставлялись. Собственно, на этом строился ритм постановки. В итоге после долгих и горячих споров мы сошлись на том, что сократим количество сценических погребений и в целом ускорим спектакль — в оригинале он шел пять часов. Сейчас все это кажется бредом, но приходилось тратить жизнь на подобные решения судеб. Впрочем, это сильно разнообразило жизнь…

— А с Олегом Борисовым как вам работалось?

— Как и в случае со Смоктуновским, меня пугали, мол, Олег Иванович ненавидит режиссеров, может наорать, развернуться и уйти со сцены. Лишь спустя время я понял, что за склочность порой принимали высочайший уровень требовательности к себе и окружающим. Меня позвал Товстоногов и предложил поставить какую-то современную пьесу, название которой и не вспомню. Предложение было почетно, но я со всевозможными извинениями отказался, объяснив, что не понимаю, как это ставить. Георгий Александрович отреагировал на удивление спокойно и дал сценарий, написанный для Борисова. У Олега Ивановича тогда случился шумный скандал в кино. Его утвердили на главную роль в фильме Александра Зархи «Двадцать шесть дней из жизни Достоевского», но в ходе съемок Борисов не согласился с режиссерской трактовкой личности писателя, разругался с Зархи и хлопнул дверью. История немыслимая по советским временам! Да и по сегодняшним, собственно. Олега Ивановича лет пять не пускали на «Мосфильм», он стал запретной фигурой, из-за чего сильно переживал. Товстоногов решил поддержать актера и поставить в БДТ спектакль о Федоре Михайловиче. Задумку Георгий Александрович предложил осуществить мне. Я еще раз рассыпался в извинениях, сказал, что не представляю, как на сцене сыграть жизнь великого человека, и в качестве альтернативы предложил постановку по «Кроткой». И вновь Товстоногов стерпел мою дерзость. Я был молод и никому не известен, тем не менее решился написать и показать мэтру давно задуманную инсценировку этого шедевра Достоевского. С Борисовым впервые мы встретились в театре у расписания спектаклей. Олег Иванович сказал: «Мне понравилась инсценировка, ума не приложу, как это играть, но готов рискнуть». Действительно, текст напоминал поток сознания, я это долго продумывал.

Начали репетировать на Малой сцене БДТ. Два с половиной месяца Борисов был кроток и послушен, как примерный ученик. Он сам потом отстаивал перед Товстоноговым каждый шаг и жест на сцене… Через какое-то время Олег Иванович переехал в Москву и предложил перенести «Кроткую» на сцену МХАТа. Ему нужно было предъявить в новом театре большую роль. Разумеется, я согласился, но сразу предупредил: это будет новый вариант спектакля, а не механический перенос с одной сцены на другую. Мы опять начали работать. Борисов мужественно все сносил, но однажды не выдержал и сказал, что не понимает, зачем тратить столько усилий, если все и так хорошо. Мы остановили репетицию, вышли в театральный дворик и часа полтора ходили там, разговаривали. Я старательно объяснял, почему лучше по-новому, чем по-старому… Олег Иванович внимательно слушал, потом произнес: «Хорошо, я понял. Дайте еще тридцать минут на раздумье». Потом мы продолжили, и больше подобных вопросов не возникало. Борисов мог совершить над собой огромное усилие, если ясно видел цель. Он замечательно играл в БДТ, но, на мой взгляд, еще глубже и тоньше воплотил эту роль во МХАТе.

— Товстоногов спокойно отнесся к тому, что спектакль перекочевал в Москву вслед за артистом?

— Конечно, нет. Любой главный режиссер не любит подобного. Георгий Александрович не опускался до сведения счетов или каких-то пакостей в спину, хотя переживал, что труппу покидают ведущие исполнители. Список ведь Борисовым не ограничился. Можно добавить Юрского, Смоктуновского, Доронину… Заметьте, никто из ушедших не нашел счастья на стороне. Безусловно, они не потерялись, не растворились в Москве, однако заметного рывка вперед и вверх не совершили. БДТ делал их личностями, создавал масштаб. Такой вот парадокс: актеры укрепляли Товстоногова, давали ему возможность реализоваться, а он фантастически укрупнял каждого из них. Это особенность театра, где важен коллективный дух, сыгранность партнеров, их профессиональное соответствие. Чтобы раскрыться в полной мере, нужна среда, окружение. Как красивая оправа для бриллианта. Думаю, тот же Борисов сильно рассердился бы на меня, если бы мог прочесть эти слова, но почему-то кажется, что с уходом из БДТ он потерял в творческом отношении, а не приобрел. Подлинного художественного счастья в Москве Олег Иванович не имел. Как и Иннокентий Михайлович, Татьяна Васильевна… Никто не признается в этом вслух, но по сути так и есть. Самый талантливый актер, оказавшись в одиночестве, невольно начинает терять в масштабе…

К слову, о системе координат и корректности сравнений. На заре 90-х в составе делегации СТД я полетел в Америку. Это была одна из первых поездок в США. В Лос-Анджелесе нас повезли в Беверли-Хиллз, чтобы показать, как живут голливудские звезды. Гид рассказывал: «Это вилла Джека Николсона… А тут дом Марлона Брандо…» На переднем сиденье машины расположился Михаил Ульянов, и я сзади хорошо видел, как гуляют желваки на его скулах. По уровню таланта Михаил Александрович был артистом калибра ничуть не меньшего, нежели его знаменитые американские коллеги, но считал скромные суточные, покупая внучке игрушки или платьице. Страшно, когда сегодня все упирается в деньги, однако и советская нищета была отвратительна. Увы, нас бросает из одной крайности в другую, и найти равновесие очень трудно…

Помню, как Олег Борисов пробивал разрешение на покупку дачи под Москвой. Долго ходил по кабинетам, подписывал какие-то бумаги, в результате ему позволили приобрести… полдома. Вторая половина досталась совершенно чужим людям. Олег Иванович все равно был безумно счастлив, уезжал за город и отгораживался там от мира… А Федор Абрамов не смог построить под Ленинградом даже этого. В родной Верколе ему не дали кусок земли, и выдающийся русский писатель ютился на скромной дачке. Для строительства под Питером требовалась виза Романова, первого секретаря обкома партии. Тот отказал. А ведь по происхождению Федор Александрович был из крестьян, для него дом — понятие особое, родовое… Когда начинаю рассказывать подобные истории молодым, они смотрят на меня с подозрением, не очень веря, что такое возможно. А я прекрасно понимаю: это не только было, но может и повториться…

— К слову, о молодежи. У вас в театре играет Елизавета Боярская, в последние годы очень востребованная на кино- и телеэкране. Обычно театральные режиссеры не любят, когда их артисты много снимаются на стороне. Думаю, вы не исключение, Лев Абрамович.

— Ищем золотую середину. Или хотя бы серебряную. Несмотря на внешнюю хрупкость, Лиза мужественный человек, я отношусь к ней с большим уважением. Боюсь сглазить, но пока Боярской удается не валить все в кучу, не смешивать работу в театре с карьерой, которая развивается за его стенами. Трудно устоять, когда о тебе без конца пишут газеты и твои фото публикуют на обложках журналов. Для этого нужна недюжинная сила воли. Сказать по правде, стараюсь не брать в труппу актерских детей. Есть негативный опыт. Как правило, они избалованны, нетребовательны к себе. Лиза идеально воспитана, меня это приятно удивило уже в момент нашего знакомства. Спасибо ее папе и маме…

— Вы тяжело расстаетесь с актерами?

— Радости не испытываю. В каждого вложено немало сил, каждый представляет собой творческую единицу, играющую определенную роль в театре… С одной стороны, ослабляется коллектив, с другой — я почти на сто процентов уверен, что и ушедший окажется в проигрыше. Но если у человека есть стремление попробовать какую-то иную жизнь, его не переубедить, да и надо дать шанс рискнуть. У нас были случаи, когда люди уходили, а потом возвращались. Товстоногов никого не брал во второй раз. Даже для Дорониной не сделал исключения. Мол, правило едино для всех: уходя, уходи. Максимально жестко! Наверное, правильно, но я пока так не могу. Пока.

— Хотя вы тоже не сахар и не пряник.

— Мою суровость с товстоноговской не сравнить! Были случаи, когда он привозил в Ленинград ведущего артиста провинциального театра, можно сказать, звезду местного масштаба, даже со званием народного СССР. Человек начинал репетировать, а Георгий Александрович через неделю-другую говорил: «Знаете, вы нам не подходите. Если хотите, возвращайтесь обратно». А как это сделать, если актер уволился из старого театра, забрал оттуда трудовую книжку, поменял квартиру? Товстоногова такая проза не волновала. Нет, он не выгонял новичка на улицу, мог оставить в труппе, но терял к нему интерес, ролей не давал. Со временем человек уходил сам. Для Георгия Александровича профессия всегда стояла на первом месте и исключала возможность любых компромиссов. Для меня, к сожалению, все сложнее, с большинством артистов МДТ я связан с их юности целым комплексом отношений. Это не позволяет рубить по живому, хотя иногда, может, и надо бы… Жизнь — непростая штука, и причина художественных проблем порой находится в совершенно иных плоскостях. Кроме того, лишь кажется, будто в театре подчиненный зависит от начальника, зачастую все ровно наоборот. Режиссер доверяет актеру роль и в этот момент становится его заложником… У нас недавно была история с молодым артистом. Он проработал в театре два года, а потом женился на финке и уехал к ней жить. Вроде бы выпал один из самых маленьких и незаметных винтиков в механизме, заменить который не составит труда, а мы репетировали две недели, вводя в спектакли новых исполнителей и отлаживая связи на сцене… Если спросить того актера, он наверняка ответил бы, что совсем мало значил в жизни театра и его отъезда никто не заметил. А на поверку, видите, как… Станиславский когда-то писал, что не понимает, как могут быть два состава в одном спектакле: «Публика идет на Москвина, а ей подставляют Тарханова. Зритель плюнет и уйдет». Оба имени — великие, но для Константина Сергеевича они не были тождественны.

— А своей властью отменять спектакли вам случалось, Лев Абрамович?

— К сожалению. Много лет назад очень хороший актер оказался в неприемлемом состоянии, попросту говоря, совершенно пьян. Его не пустили на сцену. Пришлось вывесить объявление с извинениями перед зрителями… Расставаться с проработавшим в театре много лет человеком не хотелось, но он лишил нас выбора. С того момента минуло десять лет, а я помню все в мельчайших подробностях. Такие ситуации дорого мне обходятся, ужас воспоминаний идет по пятам долгие годы. К счастью, новое поколение в меньшей степени подвержено болезни под названием алкоголизм.