Итоги № 38 (2012)

— Молодые меньше пьют?

— На мой взгляд, да. Здоровый образ жизни постепенно побеждает. К тому же торопливость, вызванная стремлением добиться всего и сразу, имеет не только отрицательные, но и положительные стороны. Она диктует обязанность поддерживать некую форму. Да и в кино, на ТВ царят суровые капиталистические условия: не справляешься, не тянешь, подводишь, ломаешь график — свободен, пошел вон! Возьмем другого, творчески, может, не менее талантливого, а физически более выносливого. В театре к кадрам относятся терпимее, до последнего надеясь: а вдруг человек одумается, придет в себя, вылечится, поймет? Я не говорю, что пьянство носит эпидемически-хронический характер, но определенные проблемы создает, а главное, оно плохо поддается воздействию, как и любая серьезная болезнь. Попробуйте научить глухого слышать… Однажды обнаружил, что мой студент, которого собирался брать в театр, пьет. Я отчаянно пытался что-то изменить, увещевал, объяснял, искал врачей, а паренек посмотрел на меня и сказал: «Лев Абрамович, ну что вы хотите? Я с третьего класса пью…»

— Помните у Райкина? «Пить, курить и говорить я начал одновременно…»

— Именно! Чтобы победить в себе это зло, нужна колоссальная воля, и все-таки знаю случаи, когда люди вырывались даже из наркотической зависимости. К сожалению, в России к этим порокам отношение излишне добродушное. Читал, какую жуткую обструкцию устроили в Аргентине Марадоне, когда выяснилось, что тот балуется марихуаной. По сути, ему объявили на родине бойкот. И никто не кричал в газетах: «Зато он великий футболист!» Закон един для всех, одним нельзя оправдать другое, замещения не происходит. А у нас всегда найдут способ выписать индульгенцию для проштрафившихся. Да, на Западе тоже шалят со спиртным и наркотиками, но едва это становится известно, репутация артиста подрывается на корню, никакие былые заслуги не спасают. Моральный облик звезды важен для зрителя, если падает моральная привлекательность, автоматически снижаются гонорары, уменьшается количество ролей. Поэтому степень скандальности каждого относительна, ее тщательно измеряют и стараются не переходить грань допустимого, чтобы не угодить в маргиналы. Если артист ничем иным не может заработать, тогда пускается во все тяжкие. В России же все перепуталось. Чем скандальнее, тем вроде бы круче. Ах, он и пьет, и кокаин нюхает, и спит с кем ни попадя — вот каков наш национальный кумир! От быстрых перемен в жизни общества в мозгу у людей произошла полная сумятица… Молодым это трудно сегодня объяснить, о многом они попросту не слышали. Идет постепенное и, увы, неуклонное снижение моральных, этических, эстетических требований. В творческих институтах раньше были мастера, а теперь руководители курса. Дело не в терминологии: мера ответственности за учеников иная, у тех другое отношение к старшим… Учитель должен вызывать уважение, может, даже преклонение. Согласитесь, есть разница между профессорами Бродским и Тютькиным…

— Иосифа Александровича упомянули не случайно?

— Это один из любимых мною могучих авторитетов. Он об ученичестве все прекрасно понимал и ко многим великим поэтам давнего и недавнего прошлого относился именно так, замечательно их знал. В отличие от многих новых, которые считают, что все началось с них, в крайнем случае со старших приятелей.

— Вы с Бродским встречались?

— Познакомились в Америке. В Питере дороги не пересекались. Правда, недавно вспоминали с Сережей Соловьевым: недалеко от нашей школы находилась столовая, которую потом превратили в кафе. Еда в нем была ужасная, но место стало модным, по пятницам и субботам там проводили поэтические вечера. Приходило много желающих послушать стихи в исполнении авторов. Мы с Сережей тоже регулярно заглядывали на огонек. Дважды нам рассказывали, что был какой-то потрясающий рыжий, прекрасно читал. Оба раза мы пропустили выступления и лишь задним числом поняли, что речь шла о молодом Бродском… В Америке я неоднократно общался с Иосифом Александровичем. Он пришел на Gaudeamus, когда мы играли спектакль в Нью-Йорке, после заглянул за кулисы. Тут же сбежались наши ребята, Бродский немножко оторопел от количества людей, поскольку предполагал поговорить со мной наедине. Его спросили: «Как вам спектакль?» Обычный вопрос, дежурный. А Иосиф Александрович глубоко задумался и надолго замолчал. Мне показалось, минут на десять. Даже мелькнула мысль: «Неужели настолько не понравилось? Подбирает слова, чтобы не обидеть?» Потом Бродский стал подробно объяснять, раскладывая достоинства и недостатки. Я понял: та длинная пауза — не только зажим от напряжения, но и ответственность за каждое слово. Он должен был все по пунктам сформулировать внутри себя, поскольку не мог отделаться общими банальностями, видя, как на него смотрят молодые актеры. Я навсегда запомнил мертвую тишину, предшествовавшую ответу Бродского. Мне даже стало неловко, захотелось разрядить атмосферу шуткой, но я смолчал. И правильно сделал... Да, Иосиф Александрович был нелегким человеком, в свой круг пускал весьма осторожно, что тоже, наверное, правильно. У нас оказались общие друзья, прекрасные издатели Майкл и Корнелия Бесси. Я познакомился с ними в Питере, они приходили на спектакль «Братья и сестры». В Нью-Йорке мы снова встретились и дружим до сих пор. Майкл, к сожалению, недавно умер, а Корнелия продолжает трудиться. Потрясающей работоспособности и энергии человек! Именно Бесси, кстати, заставили Питера Брука написать первую книгу. Буквально терроризировали несколько лет. Когда он приболел и слег в госпиталь, Корнелия его навещала в палате и приветствовала словами: «Питер, говори, что хочешь, я буду записывать». Так сложилось «Пустое пространство» — мощная, интеллектуальная, великая профессиональная книга. В последний раз мы были у Бесси в Коннектикуте уже после смерти Майкла. Корнелия рассказала: прикованный к постели муж попросил перенести себя в библиотеку, где находилось более десяти тысяч книг, чтобы умереть среди них…

— Барышникова вы впервые увидели тоже в Америке?

— Нет, в Ленинграде. Мой однокурсник женился на студентке хореографического училища, и так мы соединились с Вагановским, где я познакомился с совсем еще юным Мишей. Тогда никто и предположить не мог, в какую масштабную фигуру он вырастет. Был я на первом и последнем творческом вечере Барышникова в Мариинском театре, в ту пору еще Кировском. В Америке мы возобновили контакты, по его приглашению я проводил вместе со своими ребятами открытые уроки. Михаил тоже предельно разборчив в контактах с внешним миром, но друзьям бесконечно верен. Сейчас он увлечен своим Центром искусств, буквально днюет в нем и ночует. Каждый раз, когда приезжаем в Нью-Йорк, Барышников ведет туда, показывает, что пристроил, переоборудовал, отремонтировал. Это его гордость. Энтузиазм фантастический! В девять утра он уже стоит у балетного станка. Однажды мы приехали со студентами, у Барышникова не было занятий, и я уговаривал его сделать хотя бы два простеньких па, чтобы ребята посмотрели на пластику движений: «Миша, ну пожалуйста!» Нет, категорически отказался. Для него все слишком серьезно, без предварительной подготовки не стал показывать что-либо. Это пример великого отношения к себе и делу, которому служишь. К сожалению, пленка передает лишь сотую часть Мишиного дара. Его танец, любое его движение — волшебство.

— А что скажете о Бруке?

— Питер пришел в Париже на Gaudeamus, очень нежно к нему отнесся. Я боготворил Брука, был на его ранних спектаклях, мальчишкой видел в Москве «Гамлета», а потом «Короля Лира» в Ленинграде. Вот так совпало, повезло. Когда мы познакомились, для меня стало потрясением, что могу разговаривать, обедать, ужинать с великим человеком. Мы много раз встречались в Париже, Иерусалиме, Амстердаме, бывали на одних и тех же фестивалях. В последние годы, правда, Брук реже выезжает, все-таки возраст сказывается… Замечательной прозрачности человек! Еще хочу назвать Ростроповича и Стрелера, людей старше меня, к которым всегда тянулся душой, чрезвычайно ценя возможность с ними сойтись, подружиться, почувствовать их тепло и поддержку. Это щедрый подарок жизни, которым я, конечно, обязан театру. Ведь и с Ростроповичем знакомство случилось благодаря МДТ. Мы гастролировали в Японии. Мстислав Леопольдович сначала посмотрел «Звезды на утреннем небе», потом привел на «Братьев и сестер» Мишу Барышникова, которого я не видел со времен Ленинграда. Они оба тогда были изгнанниками, почти врагами народа. После спектакля Ростропович позвал труппу в ресторан и упоил так, что я с болью смотрел на своих артистов.

— Саке?

— Что вы! Мстислав Леопольдович заказал даже не водку, а спирт. Это и подкосило всех окончательно, люди не рассчитали силы… Ростропович обладал феноменальной способностью пить, не пьянея. Получился прекрасный вечер. Мстислав Леопольдович произносил какие-то тосты, рассказывал веселые истории, шутил… Потом уже мы общались в Париже, вместе работали в «Ла Скала», где ставили «Мазепу» Чайковского. Мне до сих пор горько вспоминать, как Ростроповича травили в новой России. Из-за этого в последние годы он не играл здесь, не дирижировал. Обидно! Не устаю удивляться нашей феноменальной способности не любить тех, кто этого заслуживает, и параллельно создавать себе дутых кумиров! Я ведь видел, как Мстислава Леопольдовича боготворили в мире. В Японии он пригласил меня на прием в американское посольство, устроенный в его честь. Это была фантастика! Главы крупнейших японских корпораций пришли, чтобы поклониться Славе. На следующий день он играл в императорской семье, и после концерта его просили не уходить, посидеть с ними… Ростроповича порой упрекали, что он умышленно льнет к сильным мира сего, но это те искали его общества, почитая за честь оказаться рядом и искренне обожая Мстислава Леопольдовича. А он вел себя одинаково что с королем, что с президентом, что с рядовым зрителем с галерки. Такой человек!

Помню, в какой праздник вылилось семидесятилетие Ростроповича. В первый и последний раз я был на концерте, в котором по очереди принимали участие сразу несколько ведущих оркестров Европы. Президент Франции устроил прием в Елисейском дворце. Жак Ширак с женой часа два лично встречали гостей, каждому жали руку. Был я и на торжествах в Кремле по случаю восьмидесятилетия Мстислава Леопольдовича. Народу съехалось больше, чем в Елисейский дворец. Правда, на этот раз никто не стоял на лестнице, кроме охраны, трижды проверявшей билеты и паспорта у приглашенных. Но это так, к слову…

— Вы не опасались в 80-е, что настучат в КГБ за контакты с Ростроповичем, Барышниковым и прочими неугодными режиму личностями?

— Государство уже ослабило хватку, да и факт общения для меня значил больше, чем угроза доноса. Хотя одно время на гастролях нас сопровождали представители, как тогда говорили, компетентных органов. В Германии даже случился скандал с импресарио, который вычислил осведомителя и заявил, что не станет платить за него в отеле, выдавать суточные. Мне пришлось вмешаться, поскольку я нес ответственность за всех, кто выехал с театром, и тем самым посильно защитил сотрудника КГБ от голода и холода. Там же, в Германии, был смешной эпизод с другим представителем этой организации. Молодой человек проникся нежными чувствами к нашей актрисе. И вот во время спектакля я сижу в зале и вдруг вижу, как в глубине сцены открывается дверь, и из нее появляется бедолага с огромным букетом цветов. Он думал, что декорации скрывают его от зрителей, а сам шел прямо на них. Все выглядело как эпизод из старой советской комедии, но мне было не до смеха. Чудом помреж утащила погруженного в переживания чекиста за кулисы прежде, чем его заметила актриса, произносившая в тот миг монолог. Мог ведь сорвать спектакль!

— Интересно, а статус Театра Европы влечет за собой какие-то последствия?

— Финансово — нет. Это не добавляет нам материальных преференций. Скорее речь идет о моральном удовлетворении. Живем мы нелегко, деньги на спектакли наскребаем с трудом, артисты получают скромные зарплаты, но они видят, что все не зря, что их труд заметили и отметили. До нас лишь двум театрам был присвоен этот титул — парижскому «Одеону» и «Пикколо» из Милана. Быть в тройке избранных почетно. Не только для нас, но и для России…

— Зависть коллег жить не мешает?

— Лет двадцать назад, когда мы стали много ездить по миру, это, может, и чувствовалось. Но со стороны не режиссеров, а представителей театроведческого цеха. Людей сильно раздражало наше признание на Западе. С одной стороны, в России всегда любили подчеркнуть, что мнение из-за кордона для нас не указ, с другой — болезненно реагировали, если там отмечали и привечали кого-то из соотечественников. Сейчас эмоции чуть поутихли. Во-первых, к поездкам МДТ привыкли, во-вторых, Запад перестал быть такой уж диковинкой. Что касается коллег, с ними у меня проблем не возникало. На мой взгляд, разговоры об интригах и конфликтах среди режиссеров сильно преувеличены. Во всяком случае, давно дружу с Валерием Фокиным, Камой Гинкасом, Генриеттой Яновской, с нежностью отношусь к Марку Захарову, скорблю по ушедшему Петру Фоменко, всегда буду помнить помощь, которую мне оказали Корогодский, Падве, Хамармер, Товстоногов, Ефремов. Цеховая и человеческая солидарность всегда существуют…

Теперь многие театры бывают за рубежом. Мы же в значительной мере выживаем благодаря этому. Требования у нас весьма жесткие. По продолжительности репетиционного периода, условиям проживания, размеру суточных и гонораров театру за спектакль... На птичьих правах не работаем, если контракт не может быть выполнен, попросту не едем. Мы не бедные родственники, качественный труд и оплачиваться должен соответственно. Решать такие вопросы непросто, денег на культуру в Европе и мире становится меньше и меньше. Иные энтузиасты по несколько лет целенаправленно собирают средства, чтобы привезти наш театр к себе. Есть места, где мы ни разу так и не побывали. По идее хочется, а в принципе нельзя. Надо знать себе цену, относиться с уважением, тогда и другие его проявят. Сказанное касается не только гастролей. На мой взгляд, театры должны быть гораздо независимее, чем сегодня. В том числе от зрителей. Все разговоры, дескать, надо учитывать интересы публики, это она смотреть будет, а то нет, — чистой воды лукавство, фикция. Когда ставили «Братьев и сестер», никто не думал, что люди выдержат семичасовой спектакль о колхозной жизни. Надо делать, что считаешь должным, поменьше оглядываться по сторонам, пытаясь всем угодить.