Итоги № 40 (2013)

Хор, столь важный в «Тангейзере», был необходимо угрюм в паломническом шествии и ясно-радостен при прославлении господней милости, аккуратность оркестра не мешала его мощи. Все приобретения спектакля распределились по всем его участникам; потери собрал исполнитель главной партии. Тангейзер (Валерий Микицкий) был убедителен актерски (певец отлично сыграл нервного гения, доставляющего неприятности всем окружающим), но не вокально: он будто «отслужил» партию, без ожидаемых взлетов.

Впрочем, в целом премьера прошла вполне успешно, и публика заслуженно устроила длиннющую овацию в финале. Чем и подтвердила правоту Владимира Урина: этот театр пусть не совсем блистательно, но может прожить без иностранных визитеров.

Политика в камне / Искусство и культура / Художественный дневник / Книга

Политика в камне

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Книга

Вышла в свет книга Владимира Резвина «Архитекторы и власть»

Два года назад Владимир Резвин выпустил книгу «Москва глазами архитектора». Речь в ней шла об островках старой Москвы, которых еще не коснулись «ковровые застройки» и где все еще может отдохнуть глаз ценителя городских архитектурных «излишеств». Однако норма прибыли в строительном бизнесе порой достигает 500 процентов, поэтому немудрено, что исчезают целые кварталы, и как знать, увидят ли внуки нынешних сорокалетних снос памятников и музеев Кремля.

Возможно, поэтому Владимир Резвин посвятил свою новую книгу не «регулярной» архитектуре, не владениям Рябушинского и притонам Тишинки, а монументальным архитектурным решениям и их творцам. И, конечно, отношениям архитекторов и сильных мира сего. Причина понятна: любая власть рассматривает архитектуру как политику, отлитую в камне. Так было во времена Петра Великого, Николая I, Сталина и Лужкова. Власть в архитектуре самовыражается. А архитекторы становятся жертвами ее «творческих исканий».

Книга Резвина ценна тем, что все эти муки творчества он отследил со времен приезда в Москву Аристотеля Фьораванти — создателя Успенского собора. В ней хватает мрачноватых, а то и трагических подробностей из жизни знаменитых архитекторов. Причем трагизм из века в век нарастает. Чем объяснить тот странный факт, что жалованье любимого Петром «архитекта цивилии и милитарии» Доменико Трезини было в несколько раз меньше, чем у его менее именитых коллег? Но это мелочи по сравнению с муками отца «русского барокко» Растрелли, который на склоне лет был отодвинут на обочину истории изменчивой модой на классицизм. Новый Гостиный Двор на Невском проспекте строили уже без его участия. Больной, оставшийся не у дел мастер пережил свою эпоху. Его стиль умер раньше, чем он сам. Но и это ничто по сравнению с судьбой Алексея Душкина, автора станции московского метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская») и еще нескольких станций столичной подземки. В 1935 году его задержали на улице без документов. И хотя личность быстро установили, отправили его не домой, а на Лубянку. Там, по воспоминаниям Душкина, «втолкнули не то в шкаф, не то в клетку», где «периодически вспыхивал пучок яркого света, который бил прямо в лицо… Откуда-то сразу появилось разбухшее «дело» о моей причастности к террористическим актам…». Спасло архитектора лишь вмешательство Кагановича, да и то после того, как судьбой Душкина заинтересовался британский министр иностранных дел Иден.

Словом, архитектура — профессия несвободная. В России более, чем в остальной Европе. И искупает ли творческое горение эту тотальную несвободу, большой вопрос.

Чеховообразные / Искусство и культура / Художественный дневник / Театр

Чеховообразные

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Театр

В «Школе драматического искусства» показали японскую андроид-версию «Трех сестер»

Ни для кого не секрет, до чего дошел прогресс, особенно в Стране восходящего солнца. Но на прошлой неделе в России впервые показали спектакль с участием геминоида — робота, которого с трудом можно отличить от человека. Из Японии театральный экспериментатор Ориза Хирата привез ни больше ни меньше… андроид-версию «Трех сестер». Вместо няни Анфисы героям прислуживает Мураока, электронный Robovie R3, а роль Ирины (Икуми) исполняет «человекобот» F. Премьера состоялась в «Школе драматического искусства» в Москве и открыла традиционный фестиваль «Японская осень».

Действие происходит в недалеком будущем в провинциальном японском городке. Сестры вспоминают жизнь в Токио, мечтают о США. «Если бы мы переехали в Америку, — говорит одна из сестер, — может, Икуми и не стала бы андроидом». Превращения, кстати, никакого и не было, живая Икуми — внесценический персонаж. Но она замкнулась в себе и перестала контактировать с близкими, и тогда ее отец-изобретатель создал более коммуникабельную копию дочери. Этого робота можно запрограммировать на любые движения и действия, вопрос только в финансировании. Пока отцу удалось добиться, что электронная дочь катается на инвалидной коляске, моргает и дышит, отвечает на вопросы потусторонним голосом. В ее груди бьются пневматические приводы, а время реплик и движений выверено до секунды — разработками занимались ведущие ученые Университета города Осака, среди них тот самый Хироси Исигуро, создавший своего «двойника».

В Университете Осаки, кстати, и зародилась традиция создания спектаклей с роботами. Именно там в 2008 году показали «Я, работник» Оризы Хираты, двадцатиминутную пьесу-дискуссию о сосуществовании роботов и людей. Но тогда по сцене скользили гуманоиды, похожие на пылесосы, внешность же геминоида F не отличишь от человеческой. Зрелище жутковатое, особенно если учесть специфику сценографии: привычного пьедестала сцены нет, робот вещает на одном уровне со зрителем. Наблюдать за ним достаточно быстро надоедает, и дальше внимание приковывается к субтитрам на широком экране.

Спектакль получился неким созерцательным размышлением Хираты, где он задается вопросами, которые, пожалуй, Антон Павлович никогда не ставил: будет ли гармония в сожительстве людей настоящих и людей механических? Как решать проблему с массовым отказом японцев от общественной жизни, проблему надвигающейся безработицы? Почему при этом Хирата обратился к Чехову, для многих оставалось неясным, но режиссер разъяснил: «Чехов для меня всегда был самым главным писателем. Мне кажется, если бы он жил в двадцать первом веке, он сделал бы именно таких «Трех сестер».

Задушевности в спектакле российский зритель не найдет, да и сам режиссер признается, что живого восторга спектакль на гастролях не вызвал. «Возможно, лет через пятьдесят, когда игра роботов будет доведена до совершенства, такие спектакли станут чем-то вроде нового жанра», — говорит Хирата. Но будут ли способны дроиды на импровизацию и смогут ли вызвать сопереживание людей? Вопрос времени. Пока что это новый аттракцион.

Книжная новь / Искусство и культура / Художественный дневник / Ждем-с!

Книжная новь

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Ждем-с!

Премия «НOC» (за гоголевским названием скрываются сразу два смысла — «новая словесность» и «новая социальность») — награда с трудной судьбой. Столь четкая установка уже в самом названии, по идее, ограничивает круг возможных соискателей. Меж тем, по меткому выражению товарища Сталина, «других писателей у нас для вас нет», а это значит, что выискивать новизну жюри приходится по большей части в текстах «обычных подозреваемых» — постоянных фигурантов разного рода премиальных списков. Это, разумеется, порождает претензии: то лауреат оказывается недостаточно нов (как Лев Рубинштейн или Владимир Сорокин), то слишком эзотеричен (как Лена Элтанг), то избыточно прост (как Игорь Вишневецкий).