Измена. Просчиталась, но...где?
Шрифт:
Сильная заявка, но увы…
— О каких домах речь, милая? О каких квартирах? Я не понимаю.
— Ты меня за дуру-то не держи. Я прекрасно знаю, что у вас куча недвижимости, и машины, и бизнес.
— Не у нас. А у меня и у детей. А у Глеба нет ничего. Ни квартир, о которых ты так грезишь, ни машин. Даже бизнеса - и того нет. Он работает на меня по договору найма. При разводе у него будет пакет с трусами и три удочки, — глядя на ее перекошенную от гнева, полубезумную физиономию, я на всякий случай добавила, — и если с ним вдруг что-то случится, то наследство –
Кажется, до нее начало доходить. Потому что она сначала побелела, потом позеленела, а потом снова покрылась пунцовыми пятнами:
— Ты воровка!
— Надо же… какая ирония. Я, конечно, все понимаю: бизнес-план составила, частично даже в жизнь воплотила, а тут такой облом. Но поумерь аппетиты.
— Я пойду в суд! И докажу там, что ты его вынудила… обманом забрала… Думаешь, я не смогу доказать, что ты собралась обобрать моего ребенка? Еще как докажу! В налоговую пойду. В прокуратуру! В прессу!
Эх, и намучаемся мы еще с ней.
Аж челюсти свело от радужных перспектив, которые все четче прорисовывались на нашем небосклоне.
— Ты не имела право себе все забирать!
— Еще как имела. Что бы ты там себе ни придумала, но я работала и работаю наравне с мужем. Все, что у нас есть – мы достигли вместе. И оно перейдет нашим детям. Что будет у твоего – меня не волнует вообще. Ты его мать – ты и думай об этом. Как там про заек и полянку говорят? Вот и вперед. Сама захотела, сама решила, сама и расхлебывай.
— Я имею право, как мать его ребенка…
— Ни фига ты не имеешь. Ни-фи-га. Любые поползновения в сторону моей семьи я буду жестко пресекать.
— А я буду жаловаться!
— Жалуйся.
Чувствую, доставит она нам еще проблем. Ох и доставит…
Да и как иначе. Я же посмела сломать идеальную картинку, которую она так старательно себе выдумывала!
— А еще я подам на алименты.
— Подавай. Только не жди, что Глеб побежит признавать ребенка после того, как тот родится.
— По суду докажу! И тогда четверть всего, что у него есть, перейдет нам.
— Вам, милая, перейдут от хрена уши. Во-первых, алименты распространяются исключительно на текущий доход, а не на то, что было заработано раньше. Во-вторых, какая четверть? Ты забыла о том, что у него есть другие дети. И максимум, на что ты сможешь рассчитывать – это десять процентов от ежемесячного дохода Прохорова.
— Да с какого это перепуга?! — вызверилась она.
— С такого, что я уже подала на алименты. Все-таки трое детей, четвертый на подходе, сама понимаешь, каждая копеечка в семью.
Ольга кипела. Казалось, что сейчас она вскочит и начнет расшвыривать мебель по сторонам, настолько от нее фонило злостью и гневом.
Насрать. У меня своей злости предостаточно. Только она не такая шальная и беспонтовая, как у нее, а холодная и безжалостная, основанная на цифрах, знании законов и осознании собственных возможностей.
— Я этого так не оставлю, — прошипела она и, схватив сумочку, бросилась на выход.
Я проводила ее взглядом, потом уткнулась лицом в ладони и замерла. Роль бесстрастной
расчётливой стервы отыграть удалось, но на этом все. Силы кончились.Я чувствовала себя выжатой как лимон и глубоко несчастной.
Такое чувство, будто меня разом обесточили, хотелось просто лечь и лежать. Вдобавок начала трещать голова.
Вот оно мне надо все это? Нервы, ревность, обиды, от которых сердце заходится?
Мне не восемнадцать, чтобы всем назло скакать беспечной козочкой. Я взрослая, беременная, и все эти страсти-мордасти мне на хрен не сдались. Я хочу просто спокойно жить, спокойно приходить домой и чувствовать себя там в безопасности. Хочу засыпать нормально, а не таращиться часами в темноту и думать о том, что причиняет боль. Хочу, чтобы дети видели нормальную мать, а не бледную кикимору с синяками под глазами.
Может, ну его на фиг? Брак этот, внезапно треснувший, мужа этого, слабого на передок? Развестись, и дело с концом. А он пусть занимается чем угодно: Олей, херолей, производством внебрачных отпрысков. Просто отстраниться от всего этого и забыть?
Но как забудешь, когда человек давно пророс под кожу и большую часть жизни был рядом? Замкнутый круг какой-то.
Хотелось домой, но я все-таки заставила себя зайти на работу. Едва переставляя ватными ногами, дошла до своего кабинета и остановилась на пороге, как вкопанная.
На столе стоял букет.
Розовые розы. Много кремово-розовых роз. Пышных, благоухающих, налитых. Моих любимых.
А внутри записка.
Я тебя люблю
Без подписи, без ни хрена, но я и так знала, что это от мужа. Только он знал мой любимый сорт и безошибочно находил те самые цветы, от которых у меня всегда теплело на душе.
Даже сейчас и то отозвалось.
Нет, я не блаженная романтическая дурочка, который цветочки принеси, на колени встань, и она сразу такая – ах! и растаяла.
Конечно, нет.
А жаль…
Я не стала мстить цветам за свое разбитое сердце и выкидывать их в помойку. Зачем? Они же красивые и ни в чем не виноваты. У них и так осталось совсем мало времени перед тем, как засохнут. Пусть стоят. Я просто буду думать, что они от кого-то другого, а не от Глеба. Что сами тут появились по мановению волшебной палочки, а муж ни при чем.
Кстати, о муже…
Почему накосячил он, а барахтаюсь в этом дерьме я? Так дело не пойдет.
Поэтому я набрала его и, переждав пяток гудков, услышала грустное:
— Привет, Тань.
У меня снова болезненно царапнуло за ребрами. Так… Все… Тихо… Я спокойна.
— Здравствуй, Глеб. Спасибо за цветы, — я невольно прикоснулась к сочному тугому бутону.
— Понравились? — в его голосе робкая надежда.
— Ты же знаешь, что да. Но я тебе звоню не по этому поводу.
Его тон тут же поменялся:
— Что случилось?
— Сегодня твоя ненаглядная Оленька караулила тебя возле работы. А когда не дождалась, решила, что надо пообщаться со мной, пожаловаться на съемную квартиру, поведать мне о своих правах, требованиях и прочем дерьме.