Изваяние
Шрифт:
– А чем я хуже Агасфера?
– Агасфер не ходил на жактовские собрания, не стирал грязные носки в тазу, не выписывал журнал "Бегемот" и не писал посредственных картин, подражая постимпрессионистам.
– А откуда ты знаешь, что Агасфер не стирал грязные носки? Ты что, присутствовала при этом?
– А почему бы нет? Я с ним в родстве. Мы оба мифы.
– Мифы!
– сказал я.
– Мифы живут в сознании людей и на страницах книг. А ты? Посмотри на себя. На левой щеке у тебя сажа от керосинки. А твои быйшие мраморные пальцы потрескались от мытья посуды. Ты бывшая
– Замолчи, я прошу тебя! Замолчи!
У нее явно испортился характер в этой коммунальной квартирке. И наступит время, подумал я, когда она забудет, что она книга. И тогда что будет с Колей, со мной, а главное, с ней?
По-видимому, она еще не разучилась читать чужиа мысли, проникая сквозь чужой лоб так же легко, как сквозь чужие стены. И угадав, о чем я тревожусь, поспешила успокоить меня:
– Я вижу, тебе наскучило среди художников и картин. И ты затосковал по будущему, которое когда-то было твоим прошлым и скоро снова станет твоим настоящим.
– Среди картин?
– возразил я.
– Наоборот, я хочу написать твой портрет для своей персональной выставки, которую устраивает Политехнический институт.
Сердитое и недовольное лицо Офелии чуточку подобрело.
– Я разучилась позировать, - кокетливо сказала она.
– Да и не уверена, что тебе это удастся. Ты пишешь в слишком эскизной манере. Ведь эскизная манера, заимствованная у импрессионистов, годится, чтобы схватить явление и сразу упустить его, словно это солнечный луч. Нет, ты не спорь. Пожалуйста, не спорь со мной, мне больше по душе классицизм.
– Так я и напишу тебя в классической манере. Холодно. И чуточку даже академично. Устраивает тебя? Если устраивает, я завтра приду. Назначь удобный для тебя и для Коли час.
– А при чем тут Коля?
– спросила она.
– Я не хочу никому мешать.
Она назначила час. И я ушел. Во дворе я увидел двух старух, похожих друг на друга, как чудо. Двух носатых старух, малограмотных, темных, но знающих, что такое время, лучше Эйнштейна.
– Здравствуйте, - сказал я.
– Я корреспондент вечерней газеты. Если у вас есть время, расскажите, пожалуйста, где вы были?
– На рынке были, - ответили они хором, - на Андреевском рынке.
– Я понимаю. На рынке. Но в какое время?
– Утром.
– Да нет! Я не об этом спрашиваю. Я хочу знать, как вам удалось попасть в тот Петербург...
– В какой Петербург?
– Ну, в тот. Вы сами знаете в какой.
– И я вдруг понизил голос.
Старухи тоже понизили голос:
– На рынке были. Утром. Купили картошки. Капусты купили. Укропу. И три луковицы.
– А когда? Когда?
– Утром. Когда дворник подметал двор.
– Но ведь тогда дворники тсже подметали дворы. И на рынке тоже можно было купить капусту, укроп и три луковицы. Сколько вы заплатили за три луковицы?
– Пятнадцать копеек заплатили.
– Ну! Ну!
– погрозил я пальцем.
– Говорите правду, мне врать нельзя. Я корреспондент. Тогда были другие цены.
И я достал из бокового кармана блокнот, раскрыл его. Увидя раскрытый
блокнот и тонко очиненный карандаш, старухи сделали шаг назад. Они сделали еще шаг и два шага, всего несколько зыбких старушечьих шагов, чтобы видеть между собой и мной хоть крошечное расстояние.Но я не отпускал их, не дал им уйти из двора-колодца, который становился все уже и уже.
– Так вы были там?
– спросил я тихо.
– Где?
– В старом Петербурге? Сто лет тому назад?
– Не были, - ответили старухи хором.
– Говорите правду. За ложь я могу привлечь вас к ответственности.
Старухи начали креститься. Креститься и отступать. Отступать и креститься.
Мне стало жалко их. Я закрыл свой блокнот.
35
Я сказал Офелии:
– Расскажи-ка лучше, как тебе удалось вызволить старух из гоголевского Петербурга.
– Так же, как тебя из двадцать второго века. Тем же испытанным, хорошо проверенным способом.
– Уж не ставишь ли ты знак равенства между мною и двумя сплетницами, старыми спекулянтками?
– Смешно жаловаться на самолет или на автомобиль. Ведь этим транспортом пользуются не только праведники и святые?
– Ты считаешь свой способ тоже транспортным средством?
– А чем прикажешь мне его считать? Чудом?
– Все-таки оно ближе к чуду, чем к науке и технике.
– Ты глубоко заблуждаешься.
– Я буду очень рад, если я заблуждаюсь. Но если оно близко к технике и науке, это твое средство, почему его не запатентовать и не послать в соответствующий наркомат чертеж или схемку?
– В какой наркомат? Зачем? Какую схемку? Никакой чертеж и никакая схемка не сможет...
– Значит, это все-таки чудо, - перебил ее я.
– Нет, не чудо.
– Не думаю, чтобы жене советского аспиранта следовало скрывать это и задерживать научно-технический прогресс. Ведь ты живешь на стипендию, которую выплачивает твоему мужу государство. Не находишь ли ты...
– Не нахожу!
– отрезала она.
Она замолчала.
Я тоже молчал. И продолжал свою работу. Вот уже третий день, как я писал ее портрет.
Пока это был только эскиз, небрежно исполненный набросок. Но как бы этот портрет так и не остался эскизом. Ведь я очень сомневался, что мне удастся проникнуть с помощью красок и кисти в ее суть. Да и что называть ее сутью? Я ее знал больше всех, пожалуй, всетаки больше, чем ее муж, Коля Фаустов. Но знал ли ее Коля? Знал ли ее я? Знала ли она сама себя?
Я утешал себя тем, что на этот вопрос (кто она?) ответит портрет, который я напишу. Я доверился своему подсознанию, мобилизовал все свои чувства, чтобы схватить. .. Что?
Ничто или нечто?
Однажды она сказала мне:
– Я не машина времени.
– А кто же ты?
– спросил я.
– Я - женщина.
– Но не каждая женщина, - сказал я, - может пройти сквозь стену и сквозь время, не повредив ни времени, ни стены?
– Да, не каждая.
И сейчас, вглядываясь в ее лицо и в отражение ее лица на холсте, я вспоминал ее ответ: "Да, не каждая".
Я уцепился мыслью за эту фразу, словно фраза могла мне помочь схватить тайну ее существа.