Изваяние

Меня видели на выставке слишком часто. Художники и искусствоведы подходили ко мне и что-то мне говорили. Их слова почти не задевали моего сознания. Я находился как бы вне реальности, потеряв контакт с явлениями и вещами обыденного мира, словно жил во сне.

– Вы нездоровы?
– спросил меня лысый добродушный художник Васильев, чей по-куинджевски подслащенный пейзаж висел на той же стене, что и моя "Незнакомка".

– Я болен, - ответил я.

– Чем вы больны?

– Еще никому не известной болезнью. Мне кажется, что меня здесь нет.

– А где вы?

– Нигде.

– Ну! Ну!

– пожурил меня пейзажист.
– О вас так много говорят и пишут. Кто-кто, а вы-то знаете, что такое слава.

– А что это такое?
– спросил я.

Он покачал головой.

– Смешной вопрос. Вы это знаете лучше меня. Вот взяли бы и объяснили.

– Слава - это что-то вроде беды, - сказал я.
– Я чувствую себя глубоко несчастным. Я не нахожу себе места.

– Не верю!
– перебил меня Васильев.
– Вы кокетничаете. Каково станет вам, если завтра эту славу от вас отберут?

– Кто отберет?
– спросил я.

– Случай, - ответил он.

– Какой случай?

– Мало ли какие бывают случаи.

Я вспомнил эти слова на другой же день, когда мне позвонили с выставки и попросили немедленно приехать.

– Вы положили непрочные краски и плохо загрунтовали холст, - сказал мне голос из трубки с явным упреком.
– Впрочем, приезжайте. Увидите сами.

Я влетел в выставочный зал, как мальчишка, бегом. Вот стена. Вот... Но вместо портрета я увидел его эскиз. Это была уже не полная скрытой энергии прекрасная незнакомка Офелия, а ее смутное подобие, обычная картина, каких в зале было много.

Возле картины стояло несколько знакомых мне людей с огорченными лицами. Один из них показал на стену и сказал:

– Прямо загадка. На стене за ночь выступила сырость. Откуда она взялась? Она, конечно, могла повлиять. Но все же...

Другой, стоявший рядом (я не заметил выражения его лица), сочувственно пробасил:

– Эх, голубчик, голубчик. Не надо гоняться за заграничными красками. Наши лучше. Купил у контрабандиста или спекулянта тюбики. А они вас подвели. И не только вас, но и нас, членов выставкома? Что мы скажем теперь корреспондентам и публике?

– Скажите, что художник пришел ночью с кистью и испортил свою картину.

– Нет, нет, уважаемый. Эта версия не годится.

За моей спиной кто-то сказал, вздохнув:

– Был гений. И уже нет гения. Краски подвели.

40

Я был гением в течение почти трех недель. Три недели прошли. И я снова стал обыкновенным человеком.

Офелия отнюдь не обрадовалась, увидев меня. Она подумала, что я пришел ее просить.

О чем? Уж не о том ли, чтобы ее утраченный образ вернулся на потускневший холст и я снова испытал все своеобразие, весь крутой опыт человека, вознесенного вдруг на недосягаемую высоту?

– Нет, нет, - сказала она, подметая пол.
– Не проси. Не могу. Я не могу оставить Колю на долгий срок. Мне трудно быть сразу в двух местах - у себя дома и на выставке. Коля чуть не сошел с ума, когда увидел меня после этого. Я перестала быть живым человеком, а стала своей тенью, эскизом. Да, да! Эскизом! С твоей стороны бессердечно требовать от меня и от Коли такой жертвы.

– Я ничего не требую, - возразил я, - но, пожалуйста, войди в мое положение. Кем я был на днях? И кем я стал сегодня?

– Коля тоже испытал нечто подобное. А сейчас он снова стал скромным аспирантом. И он доволен. Не требует от меня, чтобы я немедленно превратила его в Дарвина или в Пастера. Он хочет сам, своими силами добиться признания. А ты? Никак от тебя этого не ожидала. Я подарила тебе три такие недели! А тебе мало. Потерпи, когда-нибудь я превращу тебя в Микеланджело, в Эль Греко или в Веласкеса, и не на три недели, а на целых полтора или два месяца. Но для этого придется перенести тебя в шестнадцатый и в семнадцатый век. Не думай, что это мне так просто. За последние годы я стала быстро утомляться, и у меня уже нет той выдержки и энергии, что раньше.

– Ты меня не поняла, - сказал я.
– Ты думаешь, я тщеславен? Ты думаешь, что мне хочется стать Веласкесом?

– А кем? Кем тебе хочется стать?

– Самим собой. Но не в семнадцатом и не в двадцатом, а в своем собственном веке. Мне хочется вернуться туда, где я родился и жил.

– Ах, вот чего тебе хочется. И ты думаешь, что я брошу все дела, комнату, прописку, Васильевский остров и своего Колю, чтобы исполнить твою прихоть?

– Это не прихоть. Это естественное желание. Каждый человек живет в том времени, куда его принес случай. Я родился в двадцать втором веке. Имею право я мечтать о возвращении в свой дом, в свой век, в свое время?

– Ну, имеешь. А что из этого? Мечтай! Пойди в железнодорожную кассу и купи себе транзитный билет.

– Куда?

– В будущее. В двадцать второй век.

– С твоей стороны бестактно смеяться надо мной. Ведь с твоей помощью я попал сюда. Если бы не ты...

– Если бы не я, тебя расстреляли бы белогвардейцы.

Наш разговор перешел в перебранку. Я упрекал Офелию. Она меня. Но тут послышались Колины шаги.

– Ну и проголодался я, - сказал Коля.

– Просто невозможно, - пожаловалась Офелия на мужа, - его не накормишь. Стипендия не бог весть какая. А замашки как у буржуйского сынка. Иногда я подумываю, не скрыл ли он свое социальное происхождение?

– От кого?
– спросил я.

– От приемной комиссии это бы еще полбеды, от меня скрыл.

– Но ты же вневременное существо, тебя не должен интересовать вопрос - кто были Колины родители?

– Почему? Почему я должна быть плохой гражданкой?

– Но ведь у тебя самой с происхождением не все ясно. Я удивляюсь, что Коля женился на тебе.

– А ты не удивляешься, почему я за него вышла?

Хотя разговор о Коле шел при Коле, Коля, занятый аппетитно пахнувшей бараньей похлебкой, молчал.

Я понял, почему он молчит. Ему было малость стыдновато. Не мог полгода потерпеть без своей Офелии. И поставил меня в такое неловкое положение.

– Ну что там у вас за беда стряслась?
– спросил меня Коля.

– А вам откуда это известно?

– Ехал в трамвае. Рядом два художника возвращались с выставки. Ахали и охали. Один подозревает даже вредительство. "Какие бы ни были краски, - говорил, - за ночь они не могли так испортиться". Но другой, более рассудительный, ему возражал: "Глупо сваливать все на вредительство. Да и к тому же портрет еще не был приобретен закупочной комиссией".