Изваяние

"Да, не каждая". Но это глупо. Как будто кто-то еще, кроме нее, мог делать с явлениями, вещами и людьми то, что делала она.

И вот сейчас, угадав мою мысль, она переставила явления и вещи, поменяла их местами.

Когда я подошел с кистью к эскизу, я невольно отпрянул. Она уже была на холсте со всей своей чудесной плотью, с лицом, с руками, со смеющимся ртом и синими, как лесная река, глазами.

А в кресле вместо нее сидел эскиз.

– Как тебе нравится твоя работа?
– спросила она меня с холста.

И в эту секунду открылась дверь и вошел Коля. Он вошел, увидел Офелию на холсте, а ее изображение в кресле и, конечно, растерялся.

– Коля, ты очень проголодался?
– спросила она.
– Но я сейчас не могу пойти на кухню. Тебе придется немножко обождать.

– Сколько обождать?
– спросил Коля.

– Немного. Год или два.

– Почему так долго?

– Я хочу помочь этому посредственному художнику стать гением. Для этого мне придется повисеть вместе с холстом годик или два в Русском музее или в Третьяковке. А потом я сойду с холста и вернусь к тебе.

– Два года? Без тебя? Я не соглашусь.

– Дурачок. Я буду висеть в музее только днем. А по ночам я буду сходить с холста и приходить к тебе. Не волнуйся! Я тебя прошу. И пожалуйста, не мешай. Без моей помощи этому художнику не стать гением. Нет, я должна ему помочь, должна. Он не может больше оставаться посредственностью. Не спорь!

Но это продолжалось недолго. Она опять расставила явления и вещи по своим местам и, незаметно сойдя с холста, снова оказалась в кресле.

Это было шуткой, игрой. А может, она хотела показать мне, а заодно и Коле, свое магическое искусство, свою волю, свое умение художественно распоряжаться не только отображениями предметов, а их сутью?

После того, что она проделала, каким унылым и беспомощным казался мне мой эскиз. Я еле сдержал себя, чтобы не порвать холст.

36

Теперь мы встречались часто и перебрасывались фразами. Но большей частью это были обычные фразы. Ленивые фразы. Фразочки. Словечки, сказанные как бы невзначай. Они не задевали сути того загадочного, что так безуспешно пыталась передать моя тяжелая и бескрылая кисть.

Офелия сидела в кресле положив ногу на ногу. Курила сигарету за сигаретой, бросая окурки в блюдце, заменявшее пепельницу. Иногда она читала по памяти стихи Блока:

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

– Обожди, - сказал я, - откуда тебя мог знать Александр Блок?

– Да, действительно, - согласилась она, - откуда?

Стало тихо. И она длилась долго-долго, эта пауза, эта лирическая тишина, словно невидимый Блок спрятал этот миг в свою строфу и поставил точку.

Я смотрел на свой холст и скова на ее лицо, лицо незнакомки. И снова на холст, где линии и краски сговорились не подчиняться моему диктату.

– Что хотел сказать Блок, - вдруг спросила Офелия, - когда писал "Незнакомку"? Уж не хотел ли он сказать, что каждая молодая женщина, в сущности, незнакомка?

– Боюсь, что не каждая, - ответил я.
– Но ты действительно незнакомка. Я не знаю тебя.

– Ты не знаешь?

– Не знаю, но хочу знать. Без этого я не смогу написать твои портрет.

– Но Блок разве знал? Он писал о чем-то прекрасном И СМУТНОМ.

– Я не Блок. Мне нужно знать. Я пишу не образ лирического существа, а портрет женщины, у которой есть паспорт, есть муж, есть комната и прописка. Блоковская незнакомка не нуждалась в прописке, в комнате, в муже и даже в паспорте. Она романтический образ. Мечта. Миф.

– А я разве не образ, не миф?

– Ты домашняя хозяйка. В сознании твоей соседки по квартире ты отнюдь не идеальное существо. Для нее ты реальность. Такая же реальность, как кассирша в соседнем гастрономе, которая вчера обсчитала ее ровно на тридцать пять копеек.

– Может, блоковская незнакомка тоже была кассиршей?

– Нам не у кого об этом спросить. Блок давно умер. А литературоведы относятся к "Незнакомке" с подозрением. Она откуда-то приходит и куда-то уходит. Куда? А у кассирши есть адрес. У тебя тоже есть адрес. И поэтому не советую тебе прятаться в тумане. Туман - ведь это ненадолго. А реальность навсегда.

– Ты прав. Спрашивай. Я отвечу на все твои вопросы.

Я рассмеялся.

– Ты совсем как докладчик. В письменном виде тебе присылать вопросы или задавать устно?

Снова наступила пауза. Я выжал из тюбика краску и положил несколько пятен на холст, чтобы сделать более теплым фон окно с куском неба.

– Что же ты не задаешь свой вопрос?

– Боюсь, что ты на него не ответишь.

– Я ж тебя предупредила. Отвечу.

– Хорошо. Я задам тебе вопрос. Когда мы вернемся с тобой в свой век?

– Тебе разве тут надоело?

Я не ответил.

– Я сделаю из тебя гения. Знаменитого художника. Я перейду на твое полотно. А твой эскиз оставлю вместо себя Коле.

– И он согласится?

– Потерпит год или два. А потом я вернусь к нему.

– А что станет с портретом?

– Он исчезнет. И в газетах появится заметка о том, что его похитили и продали за границу какому-то частному коллекционеру. Устраивает ли это тебя?

– Боюсь, что это не устроит директора музея и хранителей. Их могут отдать под суд.

– Ну тогда оставайся безвестным посредственным художником. Это тебя устраивает?

– Вполне.

– Но меня это не устраивает. Мне хочется сделать из тебя гениального художника.

– Не то столетие, - возразил я, - гении в живописи перевелись. Леонардо сейчас невозможен. А если и возможен, то не нужен.

– Тебе не нужен. А мне нужен.

– Для чего?
– спросил я.

Она не ответила.

– Ну для чего? Объясни. И объясни заодно - кто ты? Что ты знаешь о себе?

– Я ничего не знаю о себе. Я знаю о других.

– Но почему ты так много знаешь о других и ничего о себе?

Она оставила мой вопрос без ответа. Может быть, она сочла мой вопрос риторическим? Книга - это поток информации. Книга всегда рассказывает в,ам о других, но что она может сказать о себе? Когда-то Офелия называла себя книгой. Но это название растаяло, как звук, как эхо, как воспоминание о том, чего не было и не могло быть.