Кадын

Я видела, как мальчика, уже успокоившегося, подвели к котлу с мясом, и он получил свою долю. На отца взглянула: доволен ли? Но его лицо было мрачно, будто по-прежнему тревога не оставляла его. Я подъехала к нему и тихонько спросила, пока не слышал никто:

— Отчего ты печален? Он не уйдет и не расскажет, где мы стоим и как живем.

— Это только голос собаки, сама собака еще за холмом, — ответил отец пословицей. — Наш люд сумел вобрать одного из них, но вряд ли сможет вобрать всех, если с мечом придут они.

— Нам ли бояться войны, отец!

— Степь больше гор, дочка. Помню, царевич Атсур рассказывал, что в их семьях бывает по три или четыре жены, не считая пленниц, и взрослых братьев по двенадцать и больше человек. Этот малец только и сумел сказать, что был шестнадцатым сыном в семье, потому всегда мало ел. В наших домах столько и не уместится.

— Но ведь не все у них воины, — ответила я. Мне удивительны были такие отцовы мысли.

— Не всякий воин, но всякий может сидеть в седле. Малец не мог сказать, как имя царя, что правит ими сейчас, но мое сердце говорит мне, что это бывший наш пленник Атсур. В нем достаточно было ярости для того, чтобы обойти всех своих братьев. А если так, то он вернется, дочка. Сколь ни велика степь — Атсуру она станет тесна.

Мне хотелось говорить с отцом еще, но он похлопал по холке Учкту и отъехал. Парни и девы уже состязались в стрельбе из лука, дети до посвящения — в беге и метании дротиков, взрослые воины — в борьбе.

Круг для скачек в дальнем конце долины был. Две дороги там. Одна прямая и ровная, на ней скорость коня проверяется: это небольшой круг, по нему пять раз проехать надо. Вторая — сложная и неровная, там ямы вырыты, земля вспахана местами, ветки лежат — все, чтобы ловкость и зоркость всадника проверить да ум лошади. Хорошая лошадь через все препятствия легко пронесет. Эту дорогу один раз пройти достаточно. Кто же первым придет, тот и победитель. Ему дарят молочную корову и мед, а еще разрешают свести кобылицу из его табуна с жеребцом из царского. Двум другим, кто за ним сразу придет, дают по овце.

У начала дороги уже толпились люди, кто скакать хотел. Старшие, кто не первый раз участвовал, стояли спокойно. Первогодки и второгодки от посвящения шумели, боялись, что не достанется им красной нити, которую раздавали участникам.

Раздавали Талай и Ануй — сидя на развилке большого дерева, выше всех конных, с шутками, иных заставляя подпрыгивать в седле, чтобы достать протянутую нить. Увидев нас с Согдай, Ануй закричал:

— Какие гости на нашем празднике! Легок ли ветер, царевна? Хорошо ли скачется Луноликой матери девам? Вот как раз две веревочки для вас приготовил, все ждал, когда придете.

Он показал на две шерстяные ниточки на ветке рядом с собой. Люди закричали: отчего все ждут своей очереди, а нас очередь сама ждет? Тогда Талай успокоил их, заверив, что Ануй шутит, а нити они отложили для самих себя.

На меня Талай даже не взглянул, и я ощутила, что мне неудобно и неловко в седле. Подумалось, что выгляжу нелепо и ему не понравились золотые накладки на горловине и рукавах моей шубы… И пояс на мне сидит не так, и шапка слишком яркая. Так промучилась я, пока медленно моя Учкту вслед за другими конями к дереву продвигалась. Люди шутили, пересмеивались, и Согдай рядом со мной тоже шутила и смеялась, — я же ничего не замечала, пока не подъехала вплотную к дереву и не взглянула в глаза Талаю.

— Зачем тебе, царевна, красная нить? У твоей кобылы вон их сколько в хвосте, — улыбнулся Талай, и Ануй поддержал его:

— Верно, верно, проезжай-ка, царевна, любую тяни да вяжи на плечо. Я вот ей дам, у нее нет, — и он протянул нить Согдай. Та залилась довольным румянцем по самые уши.

— Я не собиралась скакать, я вместе с ней, — проговорила она, но я видела, как ей приятно.

— Те, Согдай! — деланно ужаснулся Ануй. — Мы с Талаем уже думали отказаться от скачек в этом году, увидев, что ты хочешь на дорогу встать. Не справиться нам с нею, подумали мы, и сердца наши зарыдали!

Люди вокруг хохотали. Я была в растерянности, обо мне словно бы позабыли.

— А что, поскачу! — сказала вдруг Согдай. — Давай! — Она выхватила у Ануя из рук красную нить и повязала ее себе на ногу — на бедро повыше колена. От этого люди вокруг зашумели, а она смело на всех поглядела и отъехала в сторону — гордая, независимая, красивая не нашей красой. Такой она и запомнилась мне: с красным шнурком на ноге, на рыжей, злой, длинноногой кобыле, с развевающимися по ветру черными косами. Такой шла она впереди всех на последнем круге ровной дороги, неистовая, как западный ветер, сама ветром ставшая. Хоть и соперницей была в тот день она мне, не могла я ею не восхищаться.

На скачках мне не досталось даже овцы. Три круга подряд была Учкту первой благодаря своим длинным и сильным ногам, а потом как будто бы стало ей неинтересно — Талай говорил, что такое бывает с хорошими лошадьми, кому дорога дается легко. Полукровки рвутся из жил, а чистокровные идут с ленцой, чуя свою силу.

Люди гудели, как улей. Никто поверить не мог, что первой пришла Согдай, иные кричали, что неверно это и Талай сам уступил ей место. Я видела их, стоящих в центре круга, но не могла приблизиться. Согдай гордо и весело на всех озиралась, раскрасневшаяся, а Талай спокойно улыбался. Он доволен был победой сестры, как если бы это была его собственная победа.

Мрачным было лицо Ануя, когда шел он в круг. Согдай радостно на него посмотрела, крикнула звонким голосом:

— Смотри, я пришла первой! Ты рад?

Он не ответил и не взглянул на нее. Подошел, встал рядом с Талаем. Я видела, как переменилась Согдай в лице: не осталось ни живости, ни радости.

Он же разглядел в толпе меня и сказал неожиданно громко, чтобы все слышали, хотя обращался к Талаю:

— Ошибся ты, конник, не ту деву вперед себя пустил. Царевна-то вон стоит, не попала даже в первую тройку. Что же делать теперь будешь? Не достанется тебе царской милости.

Люди примолкли и ко мне оборачиваться стали. Я ощутила, как вспыхнуло все лицо. Тут же шепот кругом пошел: люди из нашего стана соседям рассказывали, что всю весну Талай выезжал мою лошадь и учил меня, к скачкам готовя.

Талай ответить что-то Аную хотел, но я первая крикнула:

— Ты не победу потерял, Ануй, ты себя на дороге оставил! Что случилось с тобой? Дух зависти в тебя вселился.

— Говори, что хочешь, царевна, только нечестные это были скачки! — крикнул Ануй в приступе злобы.

Люди тут же все закричали. Кто за Ануя был, кто за Талая. Согдай стояла чуть не плача, Ануй что-то выкрикивал, продолжал людей разжигать, а Талай молчал — почему он молчал, отчего не сказал ни слова в свою защиту, не могла я понять. Мне казалось, что бело-синяя высь вот-вот обрушится на всех нас.

Все спас Санталай, тоже в толпе оказавшийся. Как мальчишка, вскарабкался он на дерево и крикнул так, что перекрыл все другие голоса. Мысль его единственно верной в тот миг была:

— Пусть судит царь!