Кадын

Старшая дева велела каждой из нас отдать что-либо из своих вещей Луноликой в дар. И указала на сложенные в стороне вещи. А сама села на войлоке и запела, сзывая духов.

Духи скоро стали собираться — я ясно видела их. Наши — мой царь, рысь Очи и младенец Ак-Дирьи с бычьей головой — поодаль сидели. А как собрались все, последним пришел черный козел с золотыми рогами. Я подумала было — это тот самый живой козел, которого девы на праздник весны в тележку запрягают. Но это был ээ. Спокойно, как добрый хозяин, он прошел к блюду с дарами и стал смотреть на вещи, скосив глаз, — совсем как делают обычные, живые козлы. Он смотрел так долго, что во мне, сначала спокойной, зашевелилась вдруг тревога, а потом стало смешно — так забавно он осматривал и обнюхивал дары, как будто решал, съедобны ли они. Я заулыбалась, сдерживая смех, но тут он поднял глаза и посмотрел на меня по-над блюдом. Его глаза были и равнодушные, и пустые, и жестокие одновременно, — таких нет у животных, но лишь у духов бывают. Он посмотрел на меня пристально — и отошел от даров. Я вздрогнула, а он уже скрылся, и все другие духи за ним растворились в ночи.

Старшая дева остановила свое бормотание. Какая-то волна прошла по всем, сидящим вокруг огня. Мы сидели, не шелохнувшись, чувство чего-то свершившегося и непоправимого нахлынуло на меня.

Старшая дева поднялась и сняла маску, все остальные сделали то же.

— Вам надо уйти отсюда, девы, — произнесла старшая. — Духи не приняли вас в чертог.

— Почему? Им не по нраву наши дары? — спросила я, хотя уже знала: любой вопрос бессмыслен, наша доля решилась.

— По дарам духи читают ваше место в стане. Ваши дары не отличались от других, что приносили до вас. Нет, они просто не увидели вас здесь. Ваше место среди людей, вот что значит это.

Мы молчали, до конца не осознавая свершившееся. Слишком быстро сменилась наша дорога, и я, еще миг назад готовая никогда больше не увидеть отца и братьев, не знала теперь, хорошо ли не жить в чертоге с девами.

— Иногда случается такой выбор духов, но редко, — послышался голос в стороне. — Вы останетесь с Луноликой, но быть ей верной среди людей сложнее.

— К вам чаще люди придут за помощью, вы ближе будете, — заговорила другая дева. — Я знаю, я помню: в нашем стане одна дева жила, когда была я ребенком.

Я поняла, что они хотят нас успокоить. Но в этом не было смысла: сердце мое было тихо. Я кивнула своим девам и поднялась.

Все столпились рядом, наблюдая за нами молча. Теперь, без масок, сняв и покрывала, в простых куртках, обычными людьми они были, простыми девами. Глаза их светились любопытством и жалостью, и только серебряные пояса посвященных их отличали. Мне под их взглядом отчего-то вдруг стало весело. Верно, жалели они, что не будем мы с ними жить вместе, не будем в танцах и обрядах участвовать, не будем дары богатые от людей получать. Но мне все это вдруг безразлично стало. Теперь я знала, что только такая доля могла быть у меня, что там, в людях, больше нужна я, чем здесь, затворницей. <…>

Глава 5. Страна озер

Три года спокойна и тиха жизнь моя была. Как простой пастух, я жила. Два лета с царскими табунами кочевала, год с оленями на холодные пастбища поднималась. Братья мои нарадоваться на меня не могли: дельный работник ты — говорили. Их жены с телег не сходили, у костров пищу варили, а я с седла не слезала, всю работу сама делала, помощи ни от кого не ждала.

В те годы сблизились мы с Талаем, совсем как брат и сестра с ним стали, сердца открытыми друг для друга держали. Он все лето по кочевьям и пастбищам разъезжал, кто где кочует, лучше всех знал. Но к нам чаще всего наведывался, коней смотрел, лечил, а если лошадь в табуне родить готова была, так по несколько дней оставался, пока жеребенка не встретит.

Счастливое было то время. Ночами сидели мы с ним у костра, говорили — наговориться не могли, молчали — не могли намолчаться. Ни людей, ни молвы уже не боялась я. Смешно становилось, как вспоминала те мысли. А если долго не заезжал он к нам, я тосковать начинала и томиться, хотя сама этого не понимала. Работа из рук валилась, все по далям глядела и не знала, чего ищу. Лишь когда опять к нам приезжал, я оживала.

И говорить бы не стоило о том времени и о чувствах моих, если бы тогда не открылись нам земли Оуйхога — страны озер и Талай не помог в этом.

То было в третий, последний год моего пастушества. Засуха несколько лет уже мучила наши земли. Внизу пастбища выгорали, скот страдал, пастухам приходилось гнать их на зимние пастбища, другие же резать стали овец и коз, стада уменьшая.

Как велел мой отец земли новые под пастбища искать, Талай вспомнил рассказы о прекрасных выпасах в стране озер где-то на юго-востоке — Оуйхог, так эту землю называли. Наши люди не знали о ней ничего, одно только слышали — земли те охраняют Чу. Талай три дня ехал вверх по Чистому Ару, пока не дошел до устья, где молочная река в него впадала, окрашивая воды. Выше Ар прозрачен, здесь же мешался и становился таким, как мы его знаем, — белым. Молочные воды с высоких гор идут, решил Талай и повернул вверх по молочной реке.

— Я должен был догадаться и пойти по правому берегу, но не было хорошего брода на Аре, — рассказывал мне Талай. — Лишь ниже устья нашел переход, где мой конь не оступался. Так и пошел. Думал сначала: выше переправлюсь, — да забыл. Лишь тогда и вспомнил, как первый дом Чу показался. Велик он — как холм в высоту и ширины небывалой, я не видал таких, хоть к Чу и захаживал. Перед домом каменные столбы стоят, пять в ряд на восток от дома. Такие, как мы или темные ставят, чтобы ход солнца тенью определять. Как воины, эти столбы дом охраняют. Четыре невысоких и один — в рост всадника на коне. Я его издали увидел и понял: переходить надо. Сумерки уже собирались. Было бы другое место, на левой стороне ночевал бы, там лес хороший, но возле Чу я не решился спать, погнал коня в воду.

С удивлением я слушала этот рассказ. Малодушным Талай никогда не был, я знала, и если оберегался от чего-либо, то была настоящая опасность. Но мне тогда неведомы были Чу.

— На правой стороне там — безлесые сопки. Травы хорошие. Чуть дальше впадает в молочную другая река, небольшая и чистая, там кусты растут, устье же, узкое, меж двух скал, заболочено. Наломал я хвороста, не хотелось по соседству с Чу без огня сидеть, разложил огонь да все на другой берег смотрел. Видел их тени. Всю ночь ходили, но не видели меня. Костер потух, а я так и смотрел до утра, как молчаливые, огромные по ту сторону бродят Чу.

— Что же они бродят?

— Того люди не знают.

— Никто не пытался заговорить с ними?

— Есть, говорят, камы, кто с ними пытался вести разговор, но не отвечают Чу. Слишком горды. То былое племя, племя царей, говорят. Раньше я думал, что только на нашей реке стоят их дома, теперь знаю: настоящий их стан — это долина молочно-белой реки. Весь левый берег застроен их каменными холмами!

— Ты вновь перебрался туда?

— Да, через день. Там и есть Оуйхог, царевна, страна озер. Деревьев там мало, они растут только вдоль реки, зато какие там травы, какие выпасы! По левому берегу, за плоским отлогом, холмы открытые и пустые, на долгие переходы. Белые стены на севере не видны, так далеко они лежат. В холмах же мне встречалось множество разных птиц, я не знал голода. Подножья многих холмов создают чаши, где спокойно лежат все лето и не пересыхают чистые озера. Самые большие питаются родниками и реками и разливаются широко, в них есть рыба, я понял, но у меня не было с собой снасти. Обильная трава, мхи для оленей, охота, рыба — в тех местах есть все, чтобы там жить. Одно только мешает — Чу.

Он замолчал, и мы слушали треск огня.

— Спасибо, Талай. Я поеду туда. Если с Чу можно договориться, эти пастбища помогут нам, пусть только и на одну зиму, если потом братья велят уходить. Ты проведешь меня?

Мы отправились в путь через день.

Так далеко наш выпас был тогда, что три дня мы только спускались. Все это время думали, заехать ли в царский стан, рассказать ли отцу или сначала разведать самим все. Талай настаивал, чтобы я первой там побывала. Меня удивляло это.