Кадын

И все подхватили: «Пусть судит царь! Царь пусть судит!» Люди волной накатили на холм, где отец награждал победителей игр, и, отхлынув, оставили Согдай, Талая и Ануя. Кто-то рассказал ему про спор, все зашумели, но отец удержал их:

— Бело-синий по-своему решает. Я не был там, но не вижу причин не верить людям, все видевшим. Если не верит вам Ануй, пусть скажет, какова причина.

— Талай хотел победы деве, — сказал тогда Ануй, — но не этой, а твоей дочери, царь. Все знали то, когда готовил он ее к скачкам. Но лошадь Ал-Аштары сбила шаг, и тогда он уступил сестре. Это нечестно, царь. Пусть Талай считается первым, но не Согдай.

И отец тогда сказал Аную:

— Я вижу, ты имеешь что-то в сердце против этой девы. Пусть вас судит бело-синий. Становитесь на ровную дорогу и идите три круга. Кто будет первым, тот прав.

И они втроем вернулись на ровную дорогу и скакали снова. Талай и Согдай пришли вместе. Лошадь Ануя споткнулась на третьем круге, не донеся его до конца, чуть не убился он. Так рассудил бело-синий, и отец оставил победу за Согдай.

Я не видела этого. Другая забота тяготила меня: Очи. Как хлынули люди к царю, оглянулась я и увидела к лесу летящего всадника. По масти ли лошади или по посадке узнала Очи, и все во мне обмерло: я поняла, что она сделала выбор и уходит.

Что случилось со мной в тот момент, не описать. Все сомнения мои и раздумья, могу ли я вмешиваться в жизнь своих дев, могу ли влиять на их выбор, — оставили меня тут же, и испытала я только боль, будто бы умирала моя сестра. Мне показалось, что даже вскрикнула я, но, может, и не было того. Не задумываясь, бросилась к Учкту и помчалась за Очи следом.

На другой стороне праздничной поляны входила она в лес; и я окоемом лошадь пустила, чтоб не мешались люди. Вот когда настоящие скачки для нас начались! Как умоляла я Учкту, как понукала, плеткой ударила ее — словно птица она полетела, ни лености, ни спеси в ней не было. Чуяла она не хуже меня, что свершиться может что-то дурное. Или же это я, как зверь, чуяла, хотя умом своим не понимала: что случится? Откуда этот страх во мне? Очи сама правит своей жизнью, не остановить мне ее. Но об этом не думала я, вперед летела.

Те, куда там! Пустилась я в лес; кричала Очи, но либо не слышала, либо не хотела слышать она. А потом скрылась совсем, или я не заметила, как свернула. Лес этот я не знала. Где охотничий домик Зонара, тоже не знала. Может, совсем рядом был тот кедрач, о котором он Очи говорил? Думала так и вперед ехала, только все тише, тише, наконец остановилась совсем. Спешилась. Стояла и слушала лес. Птица пиликала одну трель прямо над моей головой. Множество других птиц свистело и чирикало. В ветках зашумело, скатилось, застрекотало, потом порхнуло в небо, и что-то бросилось в деревьях — белка сцепилась с сорокой. Учкту тяжело дышала, вздувая бока. Очи нигде не было. Я села под дерево и заплакала…

Далеко, как оказалось, я уехала — или же не могла выйти из лесу сразу, но солнце почти закатилось, когда въезжать стала в долину. Уже наградили победителей всех игр, уже общая трапеза прошла, когда на длинных, как полы шуб великанов, войлоках накрывают посреди поляны и едят все вместе.

Я чуяла себя охотником, спустившимся с долгого зимовья к людям: радостные их лица, голоса и смех, музыка, тихое, теплое счастье были какими-то сторонними, неясными мне. От костров как будто быстрее стемнело, хотя небо светлым еще оставалось, глаза у всех блистали, лица горели весной — а я холодной была. Все вдруг стало не родным, словно в чужой люд я пришла, чужое веселье видела и даже понимала умом, что оно — хорошо, даже любопытство было во мне, но не могла разделить с людьми их радость.

И вот когда медленно я проезжала по поляне, глядя кругом себя как бы чужими глазами, — в этот миг вереница огней потянулась из леса, а потом, как далекий гром, долетели до меня тяжелые, мрачные удары Белого бубна: умм, умм, умм. Все во мне сжалось и обмерло: это шли на танец новой весны Луноликой матери девы.

Они шли из леса к центру поляны, и люди, заслышав бубен, бросали все, потянулись и скоро создали им живую дорогу, по которой, как блистающая огнями змея, потекло шествие дев. Он шли неспешно, с факелами в руках, в черных шубах с высокими воротами, поднятыми до половины лица. Как каменные изваяния воинов, одинаковые, широкоплечие, с белыми поясами, шли они. На головы их надеты были огромные красные колпаки с узкими полями, прикрывавшими лбы. Такие колпаки из войлока, только обычные, коричневые или серые, носят замужние женщины, прикрывая высокие свои парики. Девы же Луноликой — вечные девы; их красные колпаки — символ избранности между жен.

Они шли парами, друг за другом. Кроме факелов, они несли в руках бубенцы или небольшие бубны, их ритмом сопровождая свой шаг. Девы в начале и в конце вереницы дули в большие полые рога, и низкие, глубокие вздохи поражали долину. Но над всем этим гудел Белый бубен — огромный, гладкий до блеска и сам будто источающий свет. Его делали каждый год заново из шкуры коровы-яка, прошлогодней жертвы. Бубен везли на низкой тележке, он стоял в раме из прутьев, и две девы по очереди ударяли в него, рождая гул: ум, умм, уммм. В тележку запрягли черного козла; рога ему оплели лентами из того же красного войлока и закрепили на них ветки, обклеенные золотом; они качались при каждом шаге, как крона деревьев на ветру. Между рогов было золотое солнце. И люди все понимали: вот новая весна рождается из земли, светлая и круглая, а значит, бело-синий отмерил нам новый год жизни. И в козле скрывался солнцерогий олень, приносящий нам жизнь и огонь, как этот — Белый бубен. Черный козел когда-то и стал Солнцерогом, об этом у нас все с детства знают.

Девы медленно проходили поляну, и люди стягивались за ними, замыкая их путь. Почти все были пешими, мало конных, как я, и мне было сложно продвигаться вперед в плотном потоке людей. Вот лошадь моя уже не могла шага ступить, фыркала и встряхивала головой. Люди двигались следом за девами в молчании, а мне оставалось на месте быть и смотреть сверху.

Они достигли жертвенного камня и большого костра и выстроились полумесяцем, установив бубен в центре, сразу за камнем. Все застыло и стало тихо, но вдруг обрушилась неистовая и громкая музыка: казалось, загремело и загудело всё. Но уже через миг из этого хаоса явился стройный и быстрый ритм, а с краев полумесяца ринулись две девы с мечами наголо.

Так начался танец весны. Девы, стройные, сильные, с расписанными боевой краской лицами, рождались вдруг из тех громоздких черных глыб, какими пришли сюда. Они вырывались в круг и танцевали с оружием, с мечами и кинжалами, луками и стрелами, взлетали в воздух, затевали бой, потом отскакивали и становились в ряд, давая место другим, — и все это происходило так быстро, яростно, что не успевали люди заметить, как были сброшены шубы, как из черных теней являлись живые воины в белых войлочных куртках, кожаных штанах и белых сапогах. И чем дальше шел танец, тем сильнее стучала кровь у меня в голове, и я поняла уже, отчего веселье людей не было родным для меня, — я уже ощущала себя девой, Луноликой посвященной, я уже была с ними. И, поняв это, я соскользнула с Учкту, оставив ее в толпе, и стала протискиваться туда.

Мне удалось это сделать с трудом, но люди пропускали меня, если узнавали: все думали, что я иду к отцу и брату, они сидели в открытой кибитке, сразу за кругом дев, наблюдая танец. Но я достигла центра и села на землю, как делали дети. Теперь девы пролетали как будто бы надо мной. Как огнем полыхнуло на меня от их танца, от грома музыки с резкими вскриками флейт, и я поняла впервые то, что всегда говорили мне, объясняя танец: это делятся они силой воинов нашего люда, что хранят в чертоге.

Так одна за другой они выступали вперед, но потом музыка сменилась, и вдруг откуда-то на белом коне в маске оленя и красной попоне выехала дева и стала танцевать, а остальные принялись петь — без слов, то поднимая голос, то опуская, то выкрикивая, взвизгивая, то монотонно затягивая просто: мммм. А дева показывала чудеса на своем коне: на небольшом пространстве круга она пускала его вскачь, резко останавливала, поднимала на дыбы, заставляла опуститься на колени, сама при этом откидывалась спиной на круп. Дева была непостоянна, как вода, что не хранит форму; конь был послушен, словно глина, любую форму готовая принять. У меня захватило дыхание.