Кадын

После того, как всадница скрылась, музыка смолкла и вновь родилась единым высоким звуком флейты. Он тянулся долго, как тихий сон, а девы вынесли и расстелили на земле, взрытой конем, большой черный войлок, а сверху покрыли его прозрачным пурпурным шелком — он трепетал, как живой огонь, пока они несли его, растянув за углы. Только тут я заметила, что западный ветер стих; подняла глаза к небу: оно было чисто и звездно. Люди стояли позади меня живой черной стеной, и я ощутила себя на миг всей этой глыбой нашего люда, уходящей корнями в землю, головой подпирающей бело-синюю высь.

Начались последние танцы — танцы смерти и воскрешения. Камка говорила нам, что нет ничего сильней и страшней этих танцев, и девы всякий раз заново посвящают себя луне, совершая его, и всякий раз заново принимают посвящение. Под спокойную и тихую мелодию флейты, под мерный, как дыхание земли, голос Белого бубна, выходили они одна за другой с мечом в руках, танцевали, а потом пронзали себя. Ни боли, ни страдания не отражали их лица в боевой раскраске воинов. Глаза оставались спокойны и обращены к небу. Я сидела близко, я видела эти глаза. Ни звука не издавали девы, извлекая из себя меч, ни капли крови не было на нем. Передавая его подругам, они занимали свои места.

Вот вышла последняя дева, станцевала, потом застыла и занесла меч, как все, строгая и красивая. В этот момент неожиданное движение поднялось среди людей, будто кто-то пробивался к кругу. Дева пронзила себя мечом, и тут крик раздался из темной скалы людей — вздох ужаса и одно слово: «Дочка!»

Дева извлекла меч. Мне показалась в свете костра темная кровь на его острие. Люди подались назад, будто ограждаясь от беды. Дева глянула на толпу. Взгляд ее был странный, не с таким возвращались другие на свое место. В глубине людской глыбы рыдала старая женщина; голос отдалялся, и толпа смыкалась, заглушая его; я поняла, что ее увлекают прочь.

Дева повернулась к другим, отошла к Белому бубну, положила меч возле него и вернулась на свое место, в конец полукруга. Музыка смолкла, потом снова явилось равномерное бормотание бубна: ум, бум, дум, — и девы, став опять каменными изваяниями, двинулись обратно. Люди стали расступаться перед ними и смыкались, будто они шли в воде. Но с середины поляны толпа стала редеть, все потянулись к своим кострам.

Я нашла Учкту, взяла под уздцы и догнала уходящих дев, пошла следом. Когда костры поляны уже оставались позади, я увидела, как последняя из дев вдруг качнулась и осела на землю. Те, что были при бубне, подбежали к ней, быстро положили на повозку. Я хотела кинуться им помочь, но одна из них так глянула на меня, что я остановилась. А они пошли дальше. Красный колпак положили на деву сверху, и он лежал, будто перечеркивая черный камень. Я повернулась к кострам, почти не соображая ничего.

Уже давно стих бубен, уже люди зажили обычной вечерней жизнью, как вдруг далеко что-то грохнуло, будто огромное дерево разорвало изнутри. Звук шел словно с неба, и многие так решили; дети завизжали и присели, прикрывая головы, будто что-то могло на них упасть. Погудело, нарастая волною, но быстро стихло. Я озиралась, как все, не понимая, что это такое. Помню, мысль родилась, что так уходит в бело-синюю высь погибшая Луноликой матери дева. Но кто-то из охотников рядом со мной спокойно сказал:

— Лавина сошла в ущелье. Снег.

И люди тут же разнесли: «Снег. Снег…»

И кто-то опять сказал:

— Будьте спокойны, люди, не страшно. Наших охотников не оставалось в горах.

И все успокоились, а я будто вернулась к жизни.

Все, что было потом, я помню как в тумане. Почувствовала вдруг — глядят на меня недобро, обернулась — глаза отводят. «Что же творится?» — билась во мне мысль, и в этот миг со стороны зов раздался:

— Ал-Аштара!

Меж людей ко мне протискивался Талай. Я сделала к нему несколько шагов.

— Царевна! — сказал он и, схватив меня за локоть, повлек вон из толпы. — Беда, царевна. С Согдай беда.

«Вот оно», — поняла я тут же, но на него смотрела, сказать ничего не могла. Лицо его было горькое и взволнованное, каким никогда не видала его еще.

— Упала? Убилась? — посыпались из меня вопросы, но будто против моей воли, а внутри все твердило: не то, не то!

— Ануй людям стал рассказывать, что у него с сестрой… что у них было… — Он мял слова во рту, не решаясь произнести, и все просительно смотрел мне в глаза: вдруг догадаюсь сама. Но потом будто махнул рукой. — Что он с сестрой не раз лежал и потому знал, что не могла без меня она победить. Говорит: сил бы у нее на то не хватило. Говорил: кому же, если не ему, знать, какая сила у нее в ногах и какая она всадница…

Во мне сердце упало. Я поняла, почему переглядывались позади меня люди. И единственный путь для Согдай поняла я в тот миг.

— Что Согдай? — спросила я, и голос мне самой показался слишком холодным. Талай отпустил мою руку и сделал шаг назад, будто говорил с царем.

— Царевна, ты же понимаешь, что это ложь, ты же не можешь тому верить, ведь это зависть Ануя себе выхода не находит, это клевета, царевна!

— Ануй потерял свою честь сегодня, а Согдай — долю. Что она сейчас?

— Лежит в моем шатре. Я связал ее, царевна. Она хотела убить себя. Говорила, что Луноликой матери девы не живут после такого позора.

— Она права, но ее посвящение не закончено. Передай ей, что я освобождаю ее от обета. Пусть живет, как все. Передай, что я буду просить отца найти ей хорошего мужа. Это все.

Я замолчала. Талай смотрел на меня странно — впервые смотрел, как на властелина, а не на девочку. С недоумением, не понимая, смотрел.

— Не думал я, что ты поверишь, царевна, — сказал потом горько.

— Я не верю, Талай. Ты можешь сказать ей об этом. Но люди поверят и будут помнить. Дурная память живет долго, а я не могу привести ее в чертог Луноликой.

Он молчал, на меня не глядя. Люди у костра разошлись. По поляне гуляли в темноте пары, слышались песни, смех, беготня. Но все люди были для меня, как тени. Все мне казались счастливыми и беззаботными. Не такими, как я.

— Наверное, ты права, царевна. Я завтра пойду к твоему отцу, буду просить разрешить мне бой с Ануем. Если оставить его слова без ответа, люди сочтут это правдой.

Я кивнула. Мы стояли в темноте, друг на друга не глядя и не касаясь, и я подумала тогда, что мы впервые наедине и никто не смотрит на нас, но радости нет во мне от того — одно горе…

Я сдержала свое обещание: просила отца о муже для Согдай. Он выполнил просьбу, и уже через луну ее выдали замуж за хорошего вдового, немолодого воина. Отец рассказывал, что у мужа ее много скота и большие табуны, с которыми кочевал он вместе со своими сыновьями и их семьями, потому в станах они не жили, только на праздник спускались к людям с дальних кочевий. Его шатру была нужна хозяйка. Он с радостью взял в жены деву, победившую на скачках, а мой отец дал приданое за ней — хорошего жеребца. Я думаю, Согдай была счастлива покинуть всех и жить среди табунов — ее доля быть конником там сполна воплотилась.