Камаэль
Шрифт:
Эрик буркнул что-то ребятам, выставив их вон, а сам принялся разматывать бинты. И хотя кровь уже почти не просачивалась, а швы, на мой взгляд, можно было снимать, сукровица всё ещё проступала. Дренаж пропускал её, давал выход гною, если тот скапливался, а я не уставал наблюдать за тем, как ловко мужчина справляется со всеми этими вещами.
Пару дней назад, когда он менял мне бинты, те пропитались кровью почти насквозь и прилипли ко швам и ранам, не хотели отдираться, и он рассказывал мне об одном из своих пациентов. Как я понял, это был один из мальчишек, что сбежал от родителей и наступил в капкан. Парню чуть не оторвало ногу, и Эрик подоспел вовремя на его истошные вопли. Вынул его из ловушки, выходил, и парень даже смог нормально жить, Эрик рассказывал о том, как мальчишка визжал и брызгал слюной всякий раз, когда происходила перевязка, потому что ему было якобы очень и очень больно. И мужчина всё удивлялся, что я переношу такое без единого писка и, по его словам, даже в самые неприятные моменты лицо моё остаётся непробиваемо-спокойным. Наверное, после всего того, что мне устроил Джинджер, пытаясь вытащить Павшего и призвать его “на тёмную сторону”, я как-то притерпелся к боли. Почему-то мне казалось, что, даже если мне вдруг рассекут плечо мечом, я это не сразу замечу,
Я всегда особенно нежно относился к таким вещам. Для меня это было памятью - следом, снимком, подобием фотографии, но более ясным, более глубоким и невероятно… приятным? Теперь же я и сам был украшен этими жестокими рисунками, чувствовал их красоту, хотя другие бы обязательно покрутили бы мне у виска пальцем, назвав психом - не иначе. Ведь какой нормальный человек будет любить то, что будет напоминать ему о боли, которую он перенёс? Наверное, я и в самом деле странный, в самом деле сильно изменился. За сколько? Три месяца? Четыре? Нет, дело идёт к зиме, к холоду и пурге, к страху и ненависти. Они были близко. И, пусть до сих пор не дали о себе знать, наверняка бродили где-то рядом, выискивая, вынюхивая.
– Ты бормотал что-то о том, что не допустишь очередной крови, Льюис, - произнёс мужчина, вырвав меня из приятных и не очень мыслей, напомнив о себе и о том, что я, вообще-то, мог выдать свою страшную тайну. Насколько я понял из слов Виктора и Морнемира, Павший - не самая лучшая участь для кого бы то ни было. Да и вообще, одержимость не есть хорошо.
– И кому-то отказывал. Минуты три твердил “нет”, отбивался. Похоже, даже сломал Максимилиану пару пальцев.
– Извините, - я склонил голову, чуть прикрыл болящие глаза.
– Я причиняю вам слишком много неудобств. Как только я смогу ходить, я уйду. И деньги верну, которые вы на меня потратили.
Долгий, внимательный взгляд Эрика был слишком пристальным, слишком понимающим. Просто слишком. Он не был особенно красивым мужчиной. И хотя я не мог с точностью определить его возраст, он уже не выглядел молодым. По крайней мере, у него были едва заметные морщинки возле уголков его глаз - неглубокие, больше похожие на тени усталости, которые бывают у людей, работающих четырнадцать часов в сутки, тратящих не меньше трёх часов на дорогу до работы и обратно, а оставшееся время, пополам, на домашние заботы и сон. Именно таким мне казался ритм жизни Эрика. Он будил меня около шести часов утра, менял повязки, делал укол, если то было нужно, отводил меня в ванную комнату, приносил завтрак, а потом уезжал до вечера. Этот день был каким-то особенным, наверное, он выглядел отдохнувшим, более мягким, что ли? Довольным, немного даже весёлым, хотя его улыбку я видел лишь пару раз. Я даже подумал о том, что его дети, эти трое шалопутов, нечасто навещают родителей. Ведь, наверное, дети это прекрасно. На мгновение, всего на мгновение, я подумал о том, что, наверное, и сам бы хотел иметь детей, но в последнее время стойкое отвращение и к женщинам, и к мужчинам отчего-то не отпускало меня ни на мгновение, стоило лишь подумать о близости. С одной стороны это был не лучший показатель, с другой стороны было как-то легче. Павший даже пытался пару раз подшутить, что из пидора я как-то резко переквалифицировался в асексуала. Затем даже пытался вякнуть что-то про импотенцию, после чего я ему с уверенностью заявил, что не мертвецу меня судить. Странно, но после этого он затих дня на два. К тому же, думалось мне, что воспитать ребёнка я не смогу. Впереди лежала дорога, которая наверняка будет наполнена кровью, страхом, болью. Где в этом хаосе уместиться маленькому, беззащитному комочку, который будет носить мою “королевскую” кровь, который станет следующей мишенью? Нет, определённо нет.
– Тебе не стоит беспокоиться об этом, Льюис. Твои ноги в ужасном состоянии, - произнёс наконец Эрик, распрямляя плечи и скривив губы в улыбке.
– Постарайся отдохнуть, хорошо? Эти трое обещают задержаться у нас на месяц-другой, так что, будут изрядно доставать тебя. Очень уж ты их заинтриговал.
– Даже после того, как сломал пальцы?
– не выдержав, прыснул я, а он фыркнул за мной следом и, пообещав ещё заглянуть, покинул комнату.
Тихо выл ветер за окном, внизу шло шумное обсуждение чего-то городского, чего-то шумного и активного, такого уже непривычного для меня. Совершенно непривычного. Ещё недавно жизнь моя била ключом, мир для меня ходил ходуном, отплясывая танец дикарей, а события не давали вздохнуть полной грудью и перевести дыхание. Теперь же всё было как-то тоскливо-размеренно, нудно и очень, очень скучно. Но в то же время я как-то не тосковал и не покрывался мхом, как наверняка сделал бы раньше, оказавшись где-нибудь в больнице, отрезанный от семьи и знакомых. Первое время меня терзала мысль, одна единственная и навязчивая: что с Виктором? Я помнил ликантропов. Они снились мне очень долго. Я помнил их голодные оскалы, глухое, но в то же время такое гулкое рычание и совершенно голодные глаза, полные жажды крови и убийства. Оборотни, начавшие убивать для удовольствия, потерявшие свою тонкую грацию и силу. Где-то я прочитал, что изначально все оборотни были лишь животными, хранителями людей. Некоторые из них были сильнее, умнее, быстрее. Они познавали природу, познавали людей, сопровождали их, учились вместе с ними, на что-то намекали таким неразумным и несамостоятельным двуногим, этим лысым обезьянам. Затем в чём-то стали уподабливаться. Те, что были напитаны силой больше, становились людьми, обучались искусству магии, обучали лучше прочих. Говорят, именно они были проводниками из мира живых в мир мёртвых, именно они нащупали грань между мирами, истончения, именно они открыли двери. Но миры не стоят на месте, миры двигаются, живут, дышат, как самостоятельные существа, пребывают в постоянном движении, и двери не всегда ведут туда, куда надо. Однако, оборотням удалось проложить тропы между мирами, впоследствии ставшие называться Туннелями. Но, всё это лишь легенды, никто точно не сможет сказать, как появились оборотни, что они такое. Но ясно одно - это воины. И хотя я с усмешкой смотрел на собственное хлипкое тело, такое излишне худо, на мой взгляд, излишне длинное, недостойное называться телом воина или, тем более, короля, я чувствовал в себе силу. Нераскрытую,
правда, до конца, но всё же.Ликантропы. Некогда прекрасные создания, сильнейшие из оборотней или, если вам будет угодно, перевёртышей, поддавшиеся жажде, поддавшиеся власти луны, тьмы, крови и животной ярости. Поддавшиеся небывалой силе, которая была дана для защиты, теперь же так подло используемая для убийства, для травли, для того, чтобы пугать. В одной из книг я прочитал о великом короле Светлых - Якове. Как и прочие, кто имел королевскую, чистую кровь, он имел белый цвет, но не только шерсти своего животного облика-лиса, но и собственных волос и глаз. Одни утверждали, что он был слеп, вторые, что глух, третьи заявляли, что и то, и другое, а скептичные четвёртые отрицали само существование Якова. Чем он был велик? Около полутора тысяч лет назад, когда тот мир всё так же был стар, но ещё не совсем мудр, Тёмные создания, только начавшие появляться, пожелали уничтожить Светлых - как злободневно!
– и захватить власть. Именно тогда первые ликантропы, коих была дюжина, ворвались во дворец, уничтожая и лучников, и воинов. Стрелы, которые могли убить любого, попавшегося им на пути, вовсе им не мешали, мечи они прогрызали своими мощными зубами, ни одна дверь не могла сдержать их напор. И король, уже тогда бывший не совсем молодым, принял бой. Белый лис, изящный и ловкий, был по сравнению с ликантропами ничем - бабочкой против орлов. Он погиб в том сражении, но смог, смог изгнать ликантропов из своего замка, смог уничтожить их. Я видел изображение в книге. Лис, перепачканный кровью, с двумя сломанными лапами, торчащими наружу рёбрами и горящим взглядом белых глаз стоял на пороге замка, явно готовый испустить дух. Ликантропы, эти огромные создания, лежали вокруг него, один из, уже мёртвый, сжимал лапу лиса. И хотя рисунок был чёрно-белым, скорее напоминал эскиз, я впечатлился. И всё искал в себе смелости задать один единственный вопрос: став королём, смогу ли я столь же самоотверженно кинуться на этих монстров, на этих чудовищ, чтобы защитить своих подданных? А затем трусливо опускал взгляд. Я помнил тот ужас, что испытал, когда встретил взгляд одной из тварей, помнил, как постыдно ухнуло моё сердце в пятки. И помнил стеклянные от страха глаза Виктора, вампира-отступника, решившего пойти на всё, лишь бы защитить меня, так трусливо сбежавшего прочь. Прикусив губу от досады, я извлёк книгу и вперился взглядом в эльфийские руны.
Они разбегались в стороны, точно хотели поиграть со мной в салочки, глаза болели, словно в них насыпали горячего, белого песка. Когда-нибудь, пообещал я себе в тот миг, я увижу песчаные дюны, зароюсь пальцами в раскалённый песок и буду слушать, как шуршит это неготовое стекло, как ласково перебирает его ветер. Я никогда не видел толком красивых песчаных и каменистых берегов, но отчего-то мне казалось, что камни - не по мне. Ведь они ещё горячее песка могут быть, они твёрдые и неприятные. Нет, возможно, я любил бы огромные валуны, поросшие мхом и водорослями, но не мелкие камушки, нет.
Книга, раскрытая мной, была упряма, как стадо баранов, не давалась ни в какую, точно считала, что я ещё не готов познать тайны эльфов, их суть. А может… не считала меня достойным? Ведь книги имеют душу. Это то, что вложили в них существа, которые писали их. Это не обязательно бумажная книга, хотя, безусловно, эти дамы и господа имели куда как больше душевных качеств, чем всё остальное. Положим, у рекламного листа точно нет души. Она продажная, переходит от одного к другому, исчезает и появляется вновь, а потому не стоит считать это даже намёком на душу. Но вот, например, дневники, не школьные, нет, личные - вполне могут поспорить с книгами о душевности. А та, что лежала передо мной сейчас, обладала ещё и скверным характером. По крайней мере, я так и представлял абстрактную ехидную ухмылку и вредный смех. Что ж, и не такое ели! Для меня в чтении было нечто особенное, волшебное и в то же время - пугающе ясное, реалистичное, жизненное, будь то приключенческая фантастика или медицинский справочник студента. Конечно, в последнем много жизненного, но это тоже содержит в себе каплю волшебства. Мне всегда было интересно, как люди исследовали, положим, глаза людей? Ведь для этого надо иметь живой экземпляр такового, а всякие органы, как известно, а точнее ткани, начинают отмирать, если их не снабжать кровью и кислородом. Интереснее этого было для меня лишь изучение животных и птиц, растений, но самой большой тайной, самой сладкой конфетой и огромной наградой было бы для меня понимание того, как люди изучают мозг. Ведь без этого органа человек не живёт, а сам по себе мозг бесполезен.
Но это всё лирика и коварные проделки эльфийской истории, которая пыталась отвлечь меня от главного.
Подобным образом я развлекался - читал и отвлекался на мысли, затем снова читал, а после вновь отвлекался, но уже на более надоедливые вещи вроде отпрысков Эрика. Они посещали меня по одному, в разное время, точно исследовали меня, я видел их странные, изучающие взгляды, но старался строить из себя дурачка и улыбаться, что у меня получалось на твёрдую пять с плюсом. Немцы, конечно, не поймут меня и скажут, что из меня, в таком случае, хреновый актёр, но мы не там живём, к счастью.
Но что оказалось занимательней, интереснее всего мне было говорить с Линдой. Девушка поведала мне историю семьи, свою собственную историю, слушая которую, я узнал, что на самом деле парни её вовсе не интересуют, и она больше загоняется по женской груди, хотя, как призналась она, не отказалась бы попробовать мужскую задницу. Услышав это, я смог лишь нервно поёрзать и кисло улыбнуться в ответ на её смех. Сама по себе она жила в Париже и работала фотографом для разных журналов и сайтов, а так же - подрабатывала тем, что рисовала. Она даже скромненько подсунула мне пару своих эскизов. И хотя я не совсем понимал, что она изображала, мне нравилось. И хотя она буквально засыпала меня вопросами, я как-то умудрялся держать оборону и не пускать её в те неведомые для неё заросли, где для неё нет места. Возможно, оно и к лучшему.
Максимилиан и Александр оказались совершенно повёрнутыми на своём деле программистами. От их увлечённой болтовни у меня кругом шла голова, едва не взрываясь от множества незнакомых терминов. Но я был даже как-то рад, что есть люди, так преданные своему делу. Впрочем, стоит отметить, что Александр был куда как сдержаннее своего брата, спокойнее и рассудительнее, хотя и в его глазах порой мелькал весьма опасный и сумасшедший огонёк, от которого мне становилось, мягко говоря, не по себе. А вот его брат, имя которого я фривольно сокращал, до обыкновенного Макса, был абсолютно несдержанным. Он рассказывал мне о вышедших новых играх, об интенсивном развитии компьютеров и прочей дребедени, от которой мне почему-то становилось как-то, скажем, не по себе.