Камень
Шрифт:
Маша сидела на чурбачке и штопала. Опять играл невидимый транзистор и опять пахло сухими травами. Скрипка тянула душу изощренно, взасос. Травы пахли дурманно, сумасшедше.
– О чем бы скрипка ни пела, мне кажется, она всегда поет про одиночество.
– Вот я и пришел, - ответил Рябинин и пришлепнул букашку, похожую на вертолет.
Будь он постарше и не выпей вина... Его широченная улыбка Буратино споткнулась бы о ее слова про скрипку и одиночество; отложились бы в свое запасное русло, со временем дали бы толчок мысли и действу и - кто знает? могли бы изменить поступь рока... Но Рябинину было восемнадцать
– Ты по делу? - приветливо спросила она.
– Поговорить о вечных темах.
– Что за темы?
– Любовь, жизнь, смерть, алкоголизм...
– Наверное, о последнем? - она провела рукой по лбу, словно отстранила невидимое прикосновение.
– Я давно пьян без вина, - сказал он где-то слышанное, красивое.
– Я заметила.
Рябинин счастливо улыбнулся, силясь необычайное выразить необычно.
– Маша, чем штопать дамское белье...
– Сережа, это рюкзак.
– Чем штопать рюкзак, лучше бы заштопала кое-что мое.
– Неси, Сережа.
– Оно здесь, - гордо сказал он и ткнул пальцем в грудь.
– Майка?
– Майка... Душа!
Она рассмеялась, заглушив тревожную скрипку. На всякий случай Рябинин тоже хохотнул.
– Кто же продырявил твою душу, Сережа?
– Шерше ля ви.
Она смотрела на него, притушив необидную улыбку.
– Я хотел сказать, се ля фам.
Он хотел сказать по-французски "ищи женщину". Но два стакана крепкого вина, принятые им впервые, так соединили "шерше ля фам" и "се ля ви", что расцепить их он никак не мог.
– Я пришел поговорить о любви, - решился он.
– А ты ее... знал?
– Подозреваешь меня?
– В чем, Сережа?
– В молокососности.
– Я только спросила.
И ему захотелось быть мужественным; ему захотелось походить на тех широкоплечих и раскованных парней, которые не мучались проблемами любви, а решали их скоро и практически.
– Любовь - это секс.
Она беспомощно вскинула руку и попробовала смахнуть тень со лба.
– Поэтому любовь есть материальная потребность человека, как пища и жилье, - ринулся он углублять вопрос.
– Сережа, любовь идеальна.
– Но она вытекает из секса.
– Тогда цена ей грош в базарный день, Сережа.
Последние слова как-то отрезвили его. Он вдруг увидел обиженный излом всегда веселых и крепких ее губ, увидел карие глаза, забранные отчужденной дымкой, и воспринял ее терпеливый тон, каким говорят с детьми и пьяными. Да он же обидел ее, дурень...
– Я найду алмаз и подарю тебе, - клятвенно выпалил Рябинин.
– Большой? - Маша несмело улыбнулась, отстраняя обиду.
– В пятьдесят каратов, - такой вес счел он достойным ее.
– Сережа, английской принцессе подарили розовый алмаз в пятьдесят четыре карата.
– Тогда я найду в пятьдесят пять, - и ему захотелось добавить "только не розовый", ибо этот цвет вызвал в нем вдруг легкое отвращение.
– Сережа, императрице Елизавете Петровне русское купечество преподнесло на золотом блюде бриллиант в пятьдесят шесть каратов.
– А я найду в шестьдесят.
– Сережа, граф Орлов преподнес Екатерине Второй бриллиант в сто девяносто пять каратов.
– А я в двести.
– Сережа, английской королеве подарили бриллиант "Великий Могол" в двести семьдесят
девять каратов, который англичане похитили в Индии.– А я найду в триста!
– Сережа, но ведь я не английская королева.
– Ты лучше! - крикнул Рябинин, видимо, на весь лагерь, и выскочил из палатки, чтобы бродить всю ночь по окрестным сопкам и размышлять, объяснился ли он в любви или нет...
Жанна посмотрела на часики и тревожно сдвинула брови... Он удивился ему бы надо следить за временем. Она подняла взгляд, в котором Рябинин усмотрел нетерпение. Тогда в его мозгу как-то сомкнулись разрозненные факты - неожиданность ее прихода, претензия на родственность, ждущий взгляд... Нет, она пришла не о муже рассказать и не о любви поговорить.
– Жанна, у вас ко мне дело?
Она встрепенулась, прикрыв улыбкой выдавшую ее суету.
– Сергей Георгиевич, мне нужен юридический совет...
– Вероятно, по поводу мужа?
– Нет-нет. Вернее, не мне, а моей подруге.
– Ну, если она человек достойный, - улыбнулся Рябинин, еще не поняв этого внезапного перехода к подруге.
– А недостойному не поможете? - улыбнулась она какой-то приклеенной улыбкой.
– Помогать хочется людям хорошим. Если она грымза и мещанка...
Улыбка отклеилась, словно Жанна ее сбросила удивленными губами.
– Не понимаю вашего жаргона, Сергей Георгиевич.
– Грымзу-то?
– Нет, мещанку, Вы уже несколько раз употребили это слово.
– А вам оно непонятно?
– Это слово из лексикона девятнадцатого века.
– Мещанство-то живо и в нашем веке.
– Ах да: отдельные квартиры, полированные гарнитуры и личные автомобили.
Жанна заговорщически понизила голос, а улыбка, как ему казалось, отклеенно повисла на незримых ниточках внизу, у подбородка. Теперь Рябинин знал, что пришла она по делу и что он ей нужен. Не за разговорами пришла. И все-таки она срывалась, вступая в ненужную ей перепалку, - так велико было неприятие рябининских взглядов.
– Вы забыли дачи, - подсказал он.
– Тогда, Сергей Георгиевич, все мещане.
– За всех не расписывайтесь.
– Ну, кроме вас.
– И вас, - улыбнулся он.
– Я всю жизнь мечтаю о бежевом автомобиле, сиреневой даче и белой яхте. Мещанка, да?
– Ага, - не моргнул он глазом.
– Потому что хочу жить хорошо?
– Потому что мечтаете о вещах.
– А о них и помечтать нельзя?
– Мечтают о любви, о счастье... А о шмутках...
– Сергей Георгиевич, да вы протрите... - она споткнулась, но Рябинин знал, что ему надо протереть. - Да вы откройте газету! Планы, совещания, постановления, заседания Совета Министров - и все про вещи для людей. Я и сама работаю над бытовыми холодильниками.
– Дело ведь не в вещах. Мещанин ценит материальное выше духовного.
– Сергей Георгиевич, разве вы не знаете, что материальное первично, а духовное вторично?
Она спросила без иронии, серьезно, словно уличила его в неграмотности. И Рябинин опять начал злиться, узнавая в ней подосланную представительницу вселикого мещанского клана; и сразу поверил ей, что она бесповоротная мещанка, будто до этого еще сомневался, - только они умели приспособить любую философию для кухонных нужд, как привинтить колесо к своей машине или приколотить доску к своей даче.