Канцлер

Ахончев стал читать:

– "Из Парижа сообщают, что знаменитая дальнобойная винтовка Шасспо усовершенствована и к следующей весне, возможно, французская армия будет вооружена ею".

Горчаков перебил:

– Возможно? Нет! Будет вооружена. Лаврентий!

Слуга вошёл.

– В саду ждет приёма граф Развозовский. Пригласи.- Слуга ушёл.- Граф болтлив, глуп, но вид у него снаружи многозначительный, а в задуманном предприятии, чем многозначительнее передатчик, тем успешней.
– И, чуть подумав:- Я продиктую вам, капитан-лейтенант, секретную депешу, а вы передадите её шифровальщику. Шифр номер восемь.

– Шифр номер восемь не надёжен, ваша светлость.

– Тем быстрее дойдет до Биконсфильда. Да и граф небось сболтнёт.

Тут как раз вошёл и граф Развозовский, грузный и поживший мужчина около 55 лет, с мешками у глаз.

– А, граф Юлиан Викторович, здравствуйте!
– приветствовал Горчаков.Садитесь, садитесь. Можете идти, капитан-лейтенант. Ах, боже мой! Я и забыл о депеше. Граф, разрешите продиктовать при вас телеграмму?

– Если даже и государственная тайна, вполне положитесь на мою скромность, ваша светлость.

– Пишите, капитан-лейтенант. "Царское Село. Министру двора. Прошу сообщить Его Величеству, что я согласен с мнением генерала Обручева о необходимости немедленной посылки к границам Индии армии в двести тысяч штыков. Канцлер, князь Горчаков". Да-с, двести тысяч! На чей-нибудь взгляд число покажется неправдоподобным, но Яго говорил своему генералу более неправдоподобные вещи, а тот, смотри-ка, как успешно задушил Дездемону,

– Осмелюсь спросить, ваша светлость, фамилию генерала,- осторожно поинтересовался Развозовский.

– Кляузовиц, граф.

Развозовский удовлетворённо кивнул:

– А-а... слышал. Благодарю.

Ахончев, записав текст депеши и откланявшись, ушёл, а Развозовский, вздыхая тяжело, посмотрел на Горчакова... Канцлер перехватил его взгляд:

– А ты что-то грустен, Юлиан Викторович? Опять проигрался?

– Хуже, хуже! Дочь моя уже пришла, ваша светлость?

– Нет еще,

– Стремлюсь увидеть дочь, но трепещу! Она, живя в Лондоне, превратилась как бы в мрамор. Обелиск, а не дочь! Через неё унижен, страдаю. Спасите!

– Что произошло?

– Горе произошло. Дней десять назад встретили вы меня на Фридрихштрассе. В тот час умер коннозаводчик Ахончев, и его жена известила меня, что я назначен по завещанию душеприказчиком.

– Не годны вы, граф, душеприказчиком. Ошибся покойный. Я скорбел и тогда и теперь скорблю.

– И правильно скорбели! Предвидели бездну, ваша светлость! Вы, помните, зашли со мной на квартиру покойного и даже взглянули на его бумаги, которые я увёз к себе.

– Увозить к себе бумаги я, помнится, вам не советовал, граф.

– И правильно! А я не послушался, увёз. Векселя, расписки, вексельную книгу, будь она проклята! Ведь вексельная-то книга исчезла, ваша светлость.

– Плохо.

– А того хуже, что в той вексельной книге отмечены мои векселя, под которые я брал деньги у покойного Ахончева.

Горчаков без всякого выражения полюбопытствовал:

– Векселя вами не оплачены?

– Наоборот, ваша светлость, оплачены.

– Всё равно мошенничество. Так?
– Развозовский молчал.- Весьма сожалею, что полковник, командир Лубенского гусарского полка, пойман будет в мошенничестве. Да и где? В Берлине, у немцев. Позор, милостивый государь, позор.

– Ваша светлость, ни духом, ни глазом не виновен. Кроме того офицера Ахончева, что сюда с Балкан к графу Шувалову прикомандирован, приехал ещё наследник. Лютая личность! Делец, коммерсант. Поднимут скандал, пожалуются немцам, поволокут в немецкий суд... а у меня дочь пишет умные книги о славянах, ваше превосходительство, на всю Европу, у Гладстона и лорда Биконсфильда приглашена...

– Боже мой, да вы ещё вдобавок и пьяный?! В такую жару! Покиньте меня, сударь, покиньте.

– Ваша светлость, Александр Михайлович, спасите.

– Покиньте меня. Впрочем, обождите. Не ради вас, ради дочери буду снисходителен последний раз. Похлопочу. Поищем вексельную книгу, раз в ней есть отметки, что ваши векселя оплачены.

– Всеобщая благодарность, ваша светлость, всего света, всего мира и меня, спасён!
– Развозовский уже хотел идти.

– Но граф, Юлиан Викторович, взамен хочу попросить у вас услуги.

– Немедленно осуществлю.

– Вы - охотник?

– Страстный, ваша светлость!

– Мне надобно ружьё.

– На зайца или на волка, ваша светлость?

– А разве не всё равно?
– спросил Горчаков недоуменно.

– Ружья бывают особые на зайца и особые на волка.

– Мне, голубчик, надо нечто среднее, скажем... на шакала. И не перебивайте меня! Вы пойдёте во французское посольство и скажете военному атташе, господину Леруа, по возможности без свидетелей: "Князь Горчаков страстный охотник".

– Впервые слышу, ваша светлость.

– Но, говорите вы, в России плохие ружья...

– Верно!

– И в Берлине я не нашёл хороших...

– Разрешите рекомендовать мастера, ваша светлость?

Горчаков продолжал строго:

– Не нашёл. Вся надежда на Париж. Вы, милостивый государь, вхожи в салон Гамбетты...

– Гамбетта - могущественный ум, ваша светлость, и метит, и попадёт! В президенты. Но вам налгали. Он не охотник, я это знаю точно.

– Затем вы скажете господину Леруа. Запомните слова: "Гамбетта! Его выдвинул и возвысил дух патриотизма, который горячо сказался в нём в годину испытаний его отечества. На него пал завет великого прошлого Франции, и это сообщило ему необыкновенное обаяние. Он горячий глашатай государственного величия Франции!" Тут вы передохнёте, а затем пониженным тоном скажете: "Канцлер, князь Горчаков, просит достать ему самое лучшее ружьё Франции",

Развозовский растерян, вспотел, повторяет:

– Гамбетту возвысил... необыкновенное обаяние... Глашатай... Ваша светлость, не слишком ли много пафоса по поводу одного охотничьего ружья? Он шевелил губами, стараясь вспомнить слова Горчакова, идя между тем к выходу.

– Через гостиную, через гостиную, раз вы не желаете встретиться со своей дочерью. Идёмте, граф. Лаврентий!
– Вошёл слуга.- Проводи графиню и госпожу Ахончеву в мой кабинет.

Оба удалились, а в другие двери уже входили графиня Развозовская и Ирина Ахончева. Развозовская одета богато, Ахончева - вдова коннозаводчика Ахончева, женатого на ней вторым браком, напротив, одета скромно, в тёмное, монашеское почти,- кроме того, соблюдала траур. Они сели в разных концах комнаты. Ахончева сидела неподвижно, опустив глаза и глядя на свои руки, сложенные на коленях. Откуда-то - из распахнутого окна или из других комнат дома, что, однако, маловероятно, послышались звуки рояля.