Канцлер
Шрифт:
Ирина Ивановна порывисто произнесла:
– Нет, нет!
– Они подчинились мне беспрекословно.
– Я, Ирина Ивановна...- Развозовская не находила слов.- Боже мой, как я ошиблась. Мне хочется расцеловать вас, как ближайшего друга...
Ирина Ивановна подхватила:
– Нет, как сестру!
Они вскочили, подбежали и заключили друг друга в объятия, поцеловались. Горчаков охладил их пыл:
– Вы представлены, и теперь можно приступить к деловой части нашей беседы. Я получил ещё одно подтверждение, что переговоры между Германией и Австро-Венгрией о союзе против России вступили в фазу весьма реальную.
– Вам известно, ваша светлость, что граф Андраши покровительствует полякам, живущим в Австрии...
– ...как заклятым врагам России.
– Именно. Поляки поэтому пробрались в правительственную партию и мечтают поставить на место министра Андраши своего человека. Я сейчас приготовила для печати книгу о тяжелой унизительной жизни поляков в Австро-Венгрии. Материал яркий, простой, убедительный. Мой голос, смею сказать, слышен в Европе, и если моя книга выйдет, польской партии трудно будет взять портфель министра иностранных дел Австро-Венгрии, их будут считать предателями.
– И поляки желают?..
– Уничтожения моей книги и запрета на появление серии моих статей.
– На тему?
– О процветании поляков под скипетром Франца Иосифа.
– Но разве полякам самим не интересно опубликовать текст переговоров? Война с Россией вряд ли популярна среди австрийских славян, а тем более сейчас, после того, как мы освободили Болгарию и Сербию. В случае опубликования текста граф Андраши уйдёт в отставку.
– Да, Андраши уйдёт, а мои статьи поставят на его место поляка. И выходит, что ради получения текста переговоров я должна изменить не только славянству, но и России. Хотя я никогда не вернусь в Россию...
– Тем не менее это - прискорбное событие. Я понимаю ваши колебания, Нина Юлиановна. Поляки, как всегда, много запрашивают, а вы, как всегда, щедры. Я уверен, что Ирина Ивановна дешевле купила немцев.
Ахончева покачала головой печально:
– Я разговаривала с клерикалами. Они от меня требуют векселя...
– Ваши векселя?
– Те векселя, которые мне подарил перед смертью Андрей Лукич. Они выданы ему видным сановным немцем... Их на восемьдесят тысяч... Клерикалам надо его разорить. Они сразу предъявят эти векселя к оплате, и сановный немец разорён.
– Прекрасно. Отдайте векселя. Что, вы колеблетесь?
– Нет, я отдам.
– Однако в вашем голосе я чувствую колебание.
– Приехали наследники моего мужа. И... пропала вексельная книга... у душеприказчика... а в вексельной книге покойный отметил выдачу мне векселей... нигде больше... Мне не хотелось бы, чтобы обо мне родственники думали дурно... я теперь так одинока! И я предполагала вернуть им векселя...
– Превосходно. Верните векселя, а клерикалам дайте деньги. Я вам сейчас напишу чек.
– Клерикалам не нужны деньги, они хотят векселя.
– Тогда отдайте деньгами родственникам.
– Получится, что я украла векселя, сбыла их и, испугавшись, возвращаю деньгами.
– А разве возвращённые вами векселя ваши родственники не будут считать возвращёнными под угрозой суда?
– Нет, есть возможность...
– Тяжёлые условия. Я подумаю и скажу вам через полчаса. А пока прошу выполнить следующую
работу. Сегодня фельдъегерь привёз от государя карту крайних наших уступок. Вот она. Видите, Петербург совершенно потерял голову. Они уже готовы уступить Бессарабию и Батум! А я... не уступлю. И Россия тоже не уступит! И не могу я показывать эту карту лорду Биконсфильду!– Как же быть, ваша светлость?
– спросила Развозовская.
– Вот другой экземпляр карты. Разница в цвете переплёта. И вот мой план уступок.- Принялся чертить на листе бумаги.
– Бессарабия наша? Батум наш?
– спросила уже Ахончева.
– Не подталкивайте моей руки, дитя. Я знаю, какую я веду линию. И эту мою линию вы переведёте на мой экземпляр карты, а императорский...- Горчаков положил бумагу на стол.- Я бы сам начертил, но руки старческие дрожат.
– Мы начертим, ваша светлость,- сказала Ахончева.
– И мгновенно. Я - каллиграф,- дополнила Развозовская.
– А я - учительница чистописания.
– Вижу, вы подружились. Признаться, я трепещу за неё, Нина Юлиановна. Немцы жестоки, и, пока был жив мой друг Андрей Лукич, я был спокоен за неё. Я её люблю, как дочь, я надеялся на её изворотливость, смелость, находчивость...
– О, и ей не занимать стать смелости, Александр Михайлович.Развозовская развернула карту.- Ири- нушка, вы ведите линию с юга, а я - с севера.
Обе взяли карандаши, линейки. Горчаков, увидя это, произнёс, зевая:
– Ведите линию, ведите.
Старик сел в кресло, протянул задумчиво:
– А сейчас за столом Берлинского конгресса тоже ведётся линия. По этой линии выходит, что русское влияние на Балканах растёт по мере того, как Бисмарк даёт ему расти, и что положение русских в Софии непоколебимо, пока Бисмарк его не поколебал. Если б мне сорок, а не восемьдесят лет... Боже мой, как летят годы! Давно ли вот так, рядом, стоял... Это было во время его ссылки в Михайловском... Пушкин. И читал мне стихи. А давно ли парты, лицей и вот здесь - опять Пушкин... Дельвиг... и этот, с длинной фамилией и длинными ногами, Кюхельбекер. И вот с того времени прошло больше шестидесяти...- Он закрыл глаза.
Развозовская тихо обратилась к Ахончевой:
– Заснул? Уйти?
– Нет, он проснётся от шагов. Будем говорить шёпотом.
– Я очень рада, что подружилась с вами, Иринушка. Чувствую, старость близка.
– Ну, какая же старость? Мы с вами однолетки. И вы так прекрасны, Нина. И неужели вы навсегда отказались от любви?
– Навсегда. Поэтому я не встречаюсь с женихом. Я вся отдалась труду. Это нелегко. Одиночество... словно держишь в руках бурю... но, прекрасно! Нет выше наслаждения, как быть одиноким и могучим творцом!- Обернулась к карте.- Нет, нет, устья Дуная остаются за румынами, куда вы ведёте?
– Как можно отдать румынам устья Дуная, они туда насадят немцев!
– Прошу вас,- сказала Нина, отводя руку Ахончевой.- Понятно, что я не могу полюбить, я сухая, чёрствая, но вы - такая красавица?!
– Я тоже навсегда решила похоронить своё сердце в делах милосердия.
– Они вам очень к лицу, Иринушка. Только я вам должна заметить, что манеры у вас московские, вам необходимо побывать в Лондоне. Поедемте со мной.
– Можно мне вас ещё раз поцеловать?
Опять целуются. А в это время вошёл слуга и провозгласил громко, нарушая торжественность момента: