Канун

— Сердце неистово бьется у меня! — воскликнулъ Зигзаговъ, оглянувшись назадъ:- какъ я люблю этотъ городъ! Сколько въ немъ солнца и радости… А тамъ было холодно и сумрачно!.. Тамъ я былъ золъ… Три года минута въ минуту былъ золъ и невыносимъ. Милый Левъ Александровичъ, вотъ когда вы будете министромъ, — а вы непремнно имъ будете, потому что вы самый умный человкъ въ Россіи, — сдлайте такъ, чтобы людей, провинившихся только своими мыслями, ссылали въ теплыя страны. Вдь подумайте, въ конц концовъ ихъ мыслями питается Россія. На свер, въ темныхъ, сырыхъ и непривтныхъ углахъ, куда ихъ сваливаютъ, какъ негодный соръ, они озлобляются и мысли ихъ становятся ядовитыми и злыми; а вдь эти мысли проникаютъ въ головы обывателей. И оттого литература наша такая злая, и оттого въ Россіи такъ много злыхъ. обозленныхъ людей… Ахъ, чудное солнце! какъ оно славно гретъ меня!.. Какъ нжно, ласково… Ну, какія же еще новости? Ваша сестрица Елизавета Александровна — какъ поживаетъ?

— Ну, она вдь у меня изъ мрамора… Она никогда не мняется…

— Замужъ не вышла?

— О, нтъ… Я ей окончательно помшалъ въ этомъ… Уврена, что безъ нея я пропаду. Какъ ни убждалъ я ее — ни за что.

— Она васъ обожаетъ.

— Да, это у нея большой недостатокъ.

— Ну, и, наконецъ, — милое, очаровательное, прелестное созданіе — Наталья Валентиновна? Надюсь, она продолжаетъ вдохновлять будущаго министра…

— О, неизмнно… Вчера о васъ говорили съ нею цлый вечеръ. Вотъ ваша истинная цнительница… Но за то и бранитъ же она васъ… Я цлый вечеръ защищалъ васъ.

— Напрасно. Я виновенъ и не заслуживаю снисхожденія. Сегодня же буду цловать ея ручки. Вы меня повезете къ ней?

— Обязательно. Мы обдаемъ дома, а вечерній чай пьемъ у Натальи Валентиновны…

— Послушайте, а Володя, вашъ племянникъ, горячая голова?.. Лидеръ крайней лвой будущаго парламента? Живъ? здоровъ? И главное — цль? Цль? Вдь за его ораторскія вспышки на сходкахъ онъ рано или поздно обязательно укатитъ по моему недавнему адресу…

— Да, знаете, этотъ Володя… Мн стоитъ большихъ усилій и трудовъ сдержать его отъ безумныхъ подвиговъ… Но, слава Богу, въ этомъ году онъ кончаетъ университетъ и теперь какъ разъ держитъ экзамены… Тамъ займется длами и, по всей вроятности, кристаллизуется…

— Какое хорошее слово — кристаллизуется!.. Слово благородное, научное, но я сказалъ бы: чтобъ его чертъ побралъ, это слово!.. А скажите, мой дорогой, разв это неизбжно?

— Что? Кристаллизація?

— Да, да, вотъ это самое…

— Почти.

— Но вдь я же. напримръ, не кристаллизовался?..

— Вамъ помшалъ талантъ… А онъ, слава Богу, кажется, избавленъ отъ этого бремени… Ну, вотъ и наша улица и мой домъ… Милости прошу, пожалуйте.

Они остановились у подъзда. Выбжалъ швейцаръ и, почтительно поклонившись Зигзагову, сказалъ:

— Мое почтеніе-съ, Максимъ Павловичъ!

— А, здравствуй мой благосклонный читатель и теска! — сказалъ Зигзаговъ.

Швейцаръ Максимъ дйствительно былъ исправнымъ читателемъ фельетоновъ Зигзагова и очень одобрялъ ихъ. Онъ взялъ съ козелъ чемоданъ и попробовалъ его на всъ.

— Только и всего-съ? — иронически промолвилъ онъ. — Не много у васъ добра-съ, Максимъ Павловичъ! А, впрочемъ, зато въ голов много-съ!

Зигзаговъ поднимался по лстниц и, какъ ребенокъ, всему смялся — и замчанію швейцара-тески, и самой лстниц — широкой, красивой, устланной мягкимъ ковромъ, и своему возвращенію, и ласковости хозяина.

На площадк второго этажа уже была растворена дверь. Они вошли.

Левъ Александровичъ занималъ обширную квартиру въ своемъ дом. Въ ней было много комнатъ, отдланныхъ богато и со вкусомъ, но неимвшихъ никакого назначенія. А жилъ онъ въ квартир вдвоемъ съ своей сестрой, Елизаветой Александровной.

Эта почтенная особа — очень высокая, крпкая и нсколько грубовато сложенная, ступавшая твердо и ршительно своими большими ногами, самолично нарзавшая къ обду хлбъ, ветчину и всякія закуски при помощи своихъ рукъ, по виду созданныхъ для работы, обладала миловиднымъ, хотя не первой свжести, лицомъ и прекрасными свтлозолотистыми густыми волосами.

Въ лиц ея было сходство съ братомъ, а зубы и улыбка длали это сходство очень замтнымъ. Ей было не меньше тридцати лтъ и правду сказалъ Левъ Александровичъ, — у нея было не мало случаевъ выйти замужъ и именно такъ, какъ она хотла: за человка солиднаго возраста и почтеннаго положенія, — но она отклоняла главнымъ образомъ изъ любви къ брату.

Если вс въ город и вообще — знавшіе Льва Александровича по его исключительной карьер — считали его человкомъ выдающимся, то Елизавета Александровна ни на минуту не сомнвалась въ его геніальности.

За двадцать лтъ этотъ человкъ, когда-то, по окончаніи университета, поступившій на службу въ пароходное управленіе маленькимъ скромнымъ органомъ, достигъ вліянія ршительно во всхъ торговыхъ и промышленныхъ отрасляхъ, какія только были въ этомъ огромномъ коммерческомъ город. Ршительно все до него касалось, всюду онъ былъ важнымъ человкомъ, обо всемъ съ нимъ совтовались и все находилось отъ него въ прямой или косвенной зависимости. Тамъ онъ былъ предсдателемъ, здсь членомъ правленія, тутъ просто вдохновителемъ.

Ничего не производя и ничмъ не торгуя, онъ нажилъ большое состояніе и при томъ, — какъ хорошо знала Елизавета Александровна, — безъ воровства или какихъ бы то ни было сомнительныхъ способовъ.

И она удивлялась только одному, что такого человка, котораго она считала единственнымъ во всей Россіи и, можетъ быть, даже въ Европ, не зовутъ управлять государствомъ.

Однако, въ послднее время и тутъ появилось какое-то движеніе. Братъ говоритъ ей о какомъ-то предложеніи со стороны Ножанскаго. Значитъ, спохватились.

На себя она смотрла, какъ на прирожденную хранительницу братскаго благополучія. Она должна была заботиться о его здоровь, о его удобствахъ, беречь его добро и охранять его отъ всякихъ напастей. Она привыкла такъ думать съ пятнадцати лтъ, когда посл смерти отца перешла на попеченіе брата и ей уже казалось, будто Левъ Александровичъ безъ ея охраны не можетъ обходиться и что на другой день посл того, какъ она уйдетъ отъ него, онъ будетъ умирать съ голода, лишится всего своего добра и вообще будетъ безпомощенъ.

И когда представился ей въ первый разъ вопросъ о замужеств, она взвсила съ одной стороны возможное счастье для нея лично, а съ другой потери, которыя, по ея мннію, неизбжно понесъ бы Левъ Александровичъ, и ршила пожертвовать собой.

Правда, особенно большого счастья отъ замужества она для себя не ждала. Ей было чуждо увлеченіе, и къ женихамъ она относилась равнодушно, съ холоднымъ расчетомъ. Весь жаръ своего сердца она отдала брату.

Зигзагова она встртила съ ненатуральной улыбкой. Она знала, что Левъ Александровичъ исключительно хорошо относится къ этому человку, но именно потому она сама и чувствовала къ нему холодъ.