Каролина

Лучники затаились на крышах. Лучники знали своё дело, и один за одним факельщики гасли вслед за своими факелами. Может, не каждый из них отважился бы поджечь солому под живыми людьми, но судьба не оставляла нам шанса это узнать.

Железные прутья в моих руках рассыпались ржавой пылью. Я обернулась. Вот этот выглядит крепким, а у того такая свирепая решимость во взгляде…

– Вы двое, – я отряхнула ладони, – помогите выбраться всем, кому нужна помощь. В северном переулке безопасно.

– А ты кто? – спросил кто-то в стороне.

Сквозь образовавшуюся дыру я шагнула из клетки и уже снаружи ответила:

– Жена вашего короля.

После стрел полетели плащи и капюшоны с голов, воздух зазвенел сталью. Один за другим обычные зрители, которых силком затащили поглядеть на казнь, доставали из глубин своих одеяний кинжалы и бросались на уцелевших гвардейцев. Другие клетки уже открыли – где-то сняли ключи с мёртвого стража, где-то умело расковыряли замок ножом. Всё смешалось, и вот уже не определить, кто заложник, а кто мятежник.

Но все они были мидфордцами, и огонь погасших факелов горел теперь в их глазах.

Как я и предчувствовала, тишина обернулась яростью. Она разливалась всё шире, а я между её пенными волнами двигалась к помосту. Тело ощущалось лёгким и немного чужим – как тогда, когда ветви кудрявых ив оплели меня и подняли в воздух. Сейчас я шла по земле, но вместе с тем будто бы парила высоко, я видела и людей совсем рядом – их спины, лица, блеск стали в их руках, – и всю площадь. В разных её уголках скоротечными искорками и большими кровавыми очагами вспыхивали сражения. Прибывали новые отряды королевской гвардии, но ещё на подходах колонны редели под градом стрел.

Что ж, Ремо ведь обещал быть сегодня на главной площади столицы, а Ремо всегда держал обещания.

Я видела заражённые яростью, чистой и правильной, улицы города; главные ворота, ещё несколько часов назад под покровом ночи взятые тихим штурмом. И тысячные войска, которые стекались к Виарту с трёх сторон света.

И я видела тронный зал во дворце. Отпустив стражей и слуг, королева сидела на своём троне – в том же платье, что вчера – и улыбалась… для меня, потому что только я могла разгадать оттенок её улыбки.

А ещё я чувствовала, и чувство это было волнительным и согревающим, что с Лэнсо уже ничего плохого не случится.

Окружённый своими людьми будто щитом, Лэнсо с помоста возвышался над площадью. Его цепи грудой железа валялись рядом с мёртвым палачом, в правой руке он сжимал свою собственную шпагу с вырезанной на эфесе буквой «К» – кто-то умудрился пронести её сюда под одеждой.

Лэнсо сделал шаг к краю и вскинул руку: со свистом разрезав воздух, остриё проткнуло небо. По площади покатилась волна, люди поднимали свои шпаги, кинжалы, подобранные стрелы или просто сжатые кулаки.

– Спасибо всем, кто пришёл посмотреть на казнь! – прокричал Лэнсо. Задумывал пошутить, но голос дрогнул. – Вы можете не знать меня и не помнить. И я не буду называть своего имени – неважно, на кого я похож и чья кровь течёт в моих жилах. Сегодня вы сражаетесь не за меня, вы сражаетесь за Мидфордию!

И сражение продолжалось, разрасталось. А я обошла помост с другой стороны.

Он сидел на земле, прислонившись спиной к опорному столбу. Широкая грудь медленно раздувалась вопреки торчащей из неё – чуть выше и правее сердца – стреле. Вторая стрела торчала из бедра. Сложив руки на животе, он с усталым любопытством рассматривал женщину, которая занесла над его головой уже обагрённый чьей-то кровью кинжал.

Я сжала её запястье и сказала тихо:

– Мы не убиваем раненых.

Женщина – кажется, она сидела со мной в клетке, – повернулась ко мне. Попыталась вырвать руку с кинжалом, но не смогла сдвинуться и на дюйм.

– Чудовище Нуррингора! – прошипела женщина.

– Нет.

На её лице, искажённом ненавистью и страхом, отражалась собственная внутренняя борьба. В картине её мира осталось два цвета: чёрный, как его глаза, и белый, как его разметавшиеся по плечам волосы. Огонь прочертил чёткую границу и сжёг – не её, но все полутона.

– Помоги, кому сможешь помочь. – Я отпустила её руку. – А возмездие оставь Богам.

Бросив последний взгляд на свою жертву, женщина скрылась в толпе.

Я опустилась на землю между его ногами и обхватила пальцами обе торчащие стрелы.

– Не слышу звуков сражения, – произнёс Айвор своим тихим низким голосом. Мы вечность не разговаривали, но я помнила. – Я умер?

– Не торопись…

Я даже не знала, что мне делать, о чём думать и чего просить. Я просто хотела, чтобы стрелы исчезли, и они растворялись в моих руках. Дерево стало пылью – ветер подхватил её и понёс прочь; с серебристым звоном растаял стальной наконечник. Мгновение спустя я прижала ладони к двум кровоточащим ранам и спросила:

– Место целительницы ведь до сих пор за мной числится?

– Полы в твоём лазарете моют каждый день.

Мы говорили тихо, но слышали друг друга. Лязг и скрежет металла, смесь топота и падающих тел, испуганные крики и ободряющие возгласы – шум невнятными отголосками доносился до нас будто сквозь толщу воды.

Наконец, я посмотрела в его глаза.

– Прости за вчерашнее, – Айвор выдавил кривую улыбку. – Вчера я не мог сказать, вчера было рано.

– Но ты знал всё это время?

Он оттолкнулся здоровой ногой и сел ровнее.

– Перед тем, как сжечь одну старую книгу, а она зачем-то лежала открытой, я случайно рассмотрел и случайно запомнил последнее написанное слово. Случайно.

– Да-да, я поняла.

Никогда ещё я не слышала столько озорства в его голосе. Не королевский судья, гроза Нуррингора и окрестностей, ослушался приказа своей госпожи, а беспечный мальчишка-паж.

– Та женщина на острове сказала, что всё неслучайно, что настанет день, я почувствую его… Долго пришлось ждать.

Айвор смотрел на меня, очень редко моргая. Глупый… думал, я не научилась различать оттенки чёрного в его глазах.

– Что ты сделал с ними, – спросила я, – с жителями острова?

– Отдал свой корабль и велел никогда не возвращаться. – Он стыдливо поморщился воспоминаниям о своём благородстве. – Хм, давай всё же представим, что я умираю.

Он накрыл мою руку – ту, что лежала на его груди, – своей. Вторую положил мне на талию. Я давно узнала, какими нежными бывают огромные руки гранда Айвора, знал ли он сам?