Клювы
Шрифт:
Около стадиона собрались люди. Человек двадцать. Они словно дремали стоя, но зашевелились, почуяв Корнея. Куда больше людей, до полусотни, сгруппировалось на парковке. Еще пятеро возились рядом с трамваем: они выволокли из кабины водителя и растерзали.
Рот Корнея наполнился кислотой; он увидел перепачканные в крови морды. Кольца внутренностей на рельсах.
«Беги! — приказал он себе. — Беги, Корь!»
Мысли телепортировали в сумрачный кабинет химии. Вот он, семиклассник, скорчился на стуле. Менделеев (великому ученому снились исключительно толковые сны) наблюдает с портрета. Анатолий
Грач вещает о составе молекул кислорода. Изучает свиными глазками класс. Раскладывает на атомы одним взглядом.
Поднятая рука Корнея Туранцева чуть дрожит. Зад ерзает по стулу.
— Вы хотите рассказать о химических свойствах того, чем дышите? — интересуется Грач.
— Н-нет… — запинается Корней. — Мне надо выйти.
Класс отзывается шорохом, но немеет под грозным взором учителя.
— И куда же?
— В-в туалет.
— Занятно. Пятнадцать, — Грач достает старомодные часы, — нет, двенадцать минут назад была перемена. Что помешало вам справить нужду?
Корней краснеет. Его заворожили движения указки. Вверх-вниз, как удочка рыболова.
— Я не знаю.
— Вы не знаете, — кивает Грач. — Что ж, мочевой пузырь диктует нам свои требования. Ступайте.
Не веря в удачу, Корней торопится к выходу. Но ладонь учителя ложится на темечко.
— Одна минута.
— Что?
— У вас есть одна минута, чтобы вернуться на урок.
Указка ласково скользит по волосам Корнея, поддевает мочку, упирается в щеку. Одноклассники смотрят, затаив дыхание.
Свободной рукой Грач запускает секундомер.
— Время пошло.
Туалет находится на первом этаже. Кабинет химии — на втором, в другом конце коридора. Корней долетает до лестницы, перемахивает через ступени. В ушах свистит указка, подгоняет.
— Двадцать пять, двадцать шесть… — Он дергает молнию, и струя мочи бьет в крышку унитаза.
— Сорок, сорок один… — Не застегнув ширинку он вылетает на второй этаж.
— Пятьдесят девять…
Корней бросил взгляд за плечо, но лунатиков не обнаружил. Дом Оксаны — дом мирно спящих граждан — рос прямо по курсу. Пластиковые окна — признак того, что застройка не имеет исторической ценности.
Код. Темное жерло подъезда. Сколько здесь жильцов? Полсотни? Сколько из них спят и готовы убивать?
У дерматиновой обшивки дверей он отдышался. Посмотрел на дисплей телефона. Прошло пятнадцать минут с тех пор, как он узнал, что прежнего мира больше нет.
Его мама…
«Подумаешь о маме потом!»
Он вдавил кнопку звонка. Отступил, ожидая чего угодно.
Дверь распахнулась. Лицо в полумраке было почти приветливым.
— Вы — Василиса?
Девушка ткнула ему в живот портновскими ножницами. Корней без труда перехватил тонкое запястье. Уперся в солнечное сплетение сомнамбулы и впихнул в коридор.
— Когда ты разведешься? — спросила Василиса.
Она отступала под напором Корнея, но левой рукой умудрилась вцепиться в его волосы. От боли слезы заволокли глаза.
— Проснись, дура!
Он занес кулак,
но не смог ударить. Только не девушку, виноватую лишь в том, что заснула.— Проснись! Проснись! Проснись!
Он изловчился, освобождаясь от наманикюренных пальцев, поворачивая сомнамбулу к межкомнатным дверям. Толкнул ее (вина полоснула по сердцу) и рванул дверную ручку.
Кнопка на алюминиевом кругляше защелкнула замок. ДСП прогнулась. Запертая в комнате Василиса атаковала преграду.
— Оксана!
— Я тут!
— Она обезврежена. — Дверь ходила ходуном в коробке. — Пока что, — добавил Корней.
Оксана выскочила из ванной: щеки расцарапаны, веки опухли.
— Господи, спасибо, спасибо тебе!
Корней обнял дрожащую Оксану и подумал: «Рано для благодарностей».
В подтверждение его опасений из подъезда удушливо запахло газом.
4.2
Пражане спали. И охотились на тех, кто посмел бодрствовать.
С окраин, из тихих «социалистических» районов, будто заслышав дудочку крысолова, они тянулись в центр. Их тени скользили по изъеденному временем кирпичу. Выражение их лиц было глуповатым и умиротворенным. Их нескоординированность была обманчивой.
Как загонщики, сомнамбулы оттискивали неспящих от Карлова моста, вели кричащее стадо по узкому руслу. Единицам удавалось спрятаться в подворотнях, под скамьями и в исповедальне церкви Сальватора. Большинство неспящих были туристами и плохо ориентировались на местности. Упавшие гибли под ногами толпы.
Сомнамбулы не торопились. Они умели бегать, но, вероятно, не очень любили тряску. Их нерасторопность и молчаливость, нарушаемая изредка бурчанием, сводили жертв с ума.
На Староместской площади туристов взяли в кольцо. Громадный кузнец (его мучил кошмар о застрявшем лифте) молотом крошил черепа. Кровавая роса оседала на добродушном лице.
Площадь Республики оглашалась выстрелами. Полицейские стреляли в сослуживцев. Военные — в солдат почетного караула.
Трупы остывали под Чумным столбом.
История повторялась спустя столетия: как при турках, пылали Градчаны. Казнили невинных. Из окон Новоместской ратуши, откуда, зачиная Гуситские войны, народ выбросил членов городского совета во главе с пуркмистром, падали на проезжую часть тела.
У фонтана на Угольном рынке горстка «ночных бабочек» отбивалась от обезумевшей толпы. Девушки дрались, как тигрицы, прыская в остекленевшие глаза газом из перцовых баллончиков, полосуя ногтями протянутые руки.
Но сомнамбулы превосходили числом. Осколки витрин вспахивали гортани путан. Кулаки впечатывались в их носы.
Длинноногая девушка с розовыми волосами (ее часто принимали за трансвестита) увильнула от убийц. Розовый скальп — парик — остался в лапе зомбированного ублюдка. Она видела, как ее подругу двое спящих подняли в воздух и насадили на тротуарный столбик — штырь пробил поясницу и вышел из пупка.
Предсмертный вопль звенел в ушах. Дорожки туши расчертили щеки беглянки. Она рванула через пешеходный переход, между обшарпанными арками и прилавками Гавельского рынка. У газетного киоска сбавила шаг, чтобы скинуть туфли. Босая пятка наступила на раздавленный трдельник.