Кокон

Осенью темнеет рано, но Норе не нужно включать свет: здесь она знает каждый предмет, каждую трещину. Раньше она любила притворяться слепой, закрывала глаза, мерила шагами расстояние от кровати до шкафа, от шкафа до стола, от стола до окна. Десять шагов. Пять. Восемь. Когда становилось особенно грустно, Нора вставала на четвереньки и протискивалась в нишу между шкафом и стеной, сидела там часами напролет, подтянув колени к груди. Разглядывала батарею с облупившейся краской и отороченный бахромой край ковра. Сосредотачивалась, заставляла себя посмотреть другим, особенным зрением, и…

Сейчас Норе плохо. Ей хочется прижаться спиной и боками к прохладным стенам. Но Нора сильно выросла за последний год, собственное тело кажется ей непривычным, слишком большим и неуклюжим. Проем стал узок, протискиваться туда неудобно. Тем более, с больной рукой.

Нора садится на пол, облокачивается о прохладную батарею. Сосредотачивается, ждет, когда предметы распадутся на составные, оставаясь при этом целыми. Комната – будто собранная мозаика: издалека картинка видится сплошной, гладкой; приблизишься – станут видны тонкие темные линии меж пазлов. И картинка утратит кажущуюся целостность, станет суммой частей.

Нора видит ворсинки ковра и древесные волокна, проступающие сквозь лак и краску, пылинки в воздухе. Миг, еще один – и становятся видны нити, оплетающие комнату, спускающиеся с дверной ручки, стелющиеся по полу и стенам, будто дикие лианы. Можно рвать их, закручивать в спирали, можно даже заставить сжаться вокруг чужой руки, а еще лучше – вокруг горла… Нора думает, эти нити остались от вещей, которые когда-то наполняли комнату, и которых давно уже нет. Своеобразная память; хранить ее некому, поэтому она оседает вместе с пылью, слипается, скручивается.

Нора поднимается. В этом хаосе ей нужно отыскать одну ниточку, не толще ворсинки. В прошлый раз она обнаружилась под столом, в позапрошлый зацепилась за крючок для полотенец. Сейчас Нора находит нитку на подоконнике, а завтра ее здесь уже не будет, придется искать заново. Эта нить кажется короткой, обрезанной с обеих сторон, но на самом деле большая ее часть скрыта от глаз.

Нора цепляется за нить и делает шаг, оказываясь во вчерашнем дне. Комната пуста. Вчера в это время Нора подметала двор, а в перерывах отдыхала на куче собранных листьев, воображая, будто она фитиль свечи, а вокруг вьется желто-багряное пламя.

Но даже если бы вчерашняя Нора находилась в комнате, прямо перед глазами, сегодняшнюю Нору она бы не увидела, не почувствовала бы ее присутствия. Тело стало невесомым и тень больше не отбрасывало. Но самое важное: рука не болела.

Нора задумалась: куда бы ей отправиться? В оранжерею, посмотреть, как Ульв ухаживает за цветами – в фартуке, с забранными в хвост волосами. Его жесты аккуратны и точны; лицо расслабленное, неуловимо-прекрасное, а на плечи и голову садятся бабочки. Или в летнее утро, когда Нора с ребятами мастерила воздушных змеев, и небо рябило, шуршало. Еще можно отправиться в самый любимый день, но его очень, очень непросто отыскать. Этот день случился задолго до Нориного рождения; тогда на острове еще не построили здания.

Нора ускоряет шаг. Нить выводит ее из комнаты, гонит по коридорам, с этажа на этаж, навстречу людям и насквозь их. Стены меняют цвета, мебель появляется и исчезает, стрелки всех часов бегут в обратную сторону. Нора сосредоточена, напряжена: ей нужно вовремя остановиться. В прошлый раз она промахнулась, в позапрошлый – тоже…

В этот раз все получается.

Нора стоит по колено в траве, ветер волнует полы платья, небо подсвечено красным, закатным. За птичьими криками почти не разобрать, как шумит море. Нора идет туда, где скалы расступаются, трава сменяется каменистым берегом. На берегу стоит маяк, в маяке живет человек.

Человек ругается под нос: он ненавидит это время – время, когда море выбрасывает тину с раковинами, и птицы слетаются на поживу. Их крики не дают человеку уснуть, дергают за воспаленные нервы. Каждый день смотрителя маяка проходит одинаково: встать рано, отправиться вглубь острова, в заброшенное поселение, с почерневшими от сырости трухлявыми домами. В заросших огородах он собирает кислые яблоки, твердые груши, срывает пригодные для супа и салата травы, выкапывает съедобные корешки. Возвращается к морю, удит рыбу с пристани. Прибирается в маленькой комнате, куда ведет винтовая лестница: поднимается по ней – и шаги гулким эхом отражаются от стен. Лихорадочно строчит в записной книжке на языке, который Нора уже несколько лет пытается расшифровать.

И еще каждый вечер смотритель маяка включает лампу. Яркий луч разрезает сгущающиеся над морем сумерки, ночную тьму. Для кого этот маяк? На севере нет земель, суда по здешним местам не ходят из-за частых бурь и водоворотов, в щепки размалывающих корабли. Да и с линзой не все ладно: маяк работает с перебоями, моргает в странном ритме: три раза светит долго, а потом еще три раза – совсем коротко, огонь зажигается и тут же гаснет. Но смотрителя маяка эта неисправность, кажется, не волнует.

“Вот бы сказать ему, что я рядом, что я его друг”, – но он не слышит, лишь передергивает плечами от холодного ветра. И смотрит, смотрит на горизонт, словно кого-то ждет.

Нора побывала в бессчетном количестве дней, наполненных морским шумом, птичьими криками и одиночеством. Прежде она думала, что этот человек – изгой, которому не нашлось места на Большой Земле. Но тогда почему он решил жить на северном берегу? Если подняться на верхушку каменной горы на юге – сквозь дымку разглядишь очертания материка, а высокие деревья уберегут от колючих ветров. На западной стороне острова много гротов с чистой водой а за скальные склоны цепляются ползучие растения, в которых частенько запутываются лапками птицы – сочное мясо без усилий. На востоке много рыбы. Смотритель маяка знает об этом, но не покидает северного побережья.

День, когда этот человек дождался, стал для Норы любимым. Но как же сложно в него попасть, как часто она промахивается, оказываясь в каком-то другом, “пустом” дне или гораздо позже, когда на острове уже возводились стены, и от людей было тесно. Они все говорили на разных языках, из-за чего у Норы болела голова.

Начало ее любимого дня было пасмурным. На низком небе блеснула молния, затем зарядил дождь. Смотритель маяка повел себя странно: не поспешил укрыться, ходил из стороны в сторону, поддевая камешки носком сапога с отклеивающейся подошвой.

Большая волна накатила на берег и вернулась в море, оставив на гальке, помимо комьев тины, человеческое тело. Нора вскрикнула от испуга, она никогда раньше не видела утопленников. Но успокоилась, поняв, что выброшенный морем человек жив. Несколько минут он лежал, хватая ртом воздух, затем с трудом поднялся на ноги. Смотритель маяка увел его в свою комнату.

Нора думает: сегодня ее пятое возвращение в этот странный день. Ночь уже наступила, незнакомец спит, убаюканный теплом и сухостью чужой постели. В сумраке он кажется очень юным, вчерашним подростком, со щек которого не сошла детская припухлость. Смотритель маяка покусывает кончик карандаша, склоняясь над чистой страницей. Нора помнит: через несколько часов странный ночной гость проснется и скажет: