Корела

Удар убийственный, особенно про бывшие «вольные» города — епископ Сильвестр и митрополит Новгородский Исидор местные уроженцы, а последний долгое время на Соловках находился, игуменом обители.

— За всю русскую землю отвечать не хочу, пусть сама решает, как жить ей дальше с Лжедмитрием, Владиславом и прочими. А мы отсюда посмотрим, как дела пойдут в Первопрестольной, и своим умом жить начнем.

— Чего ты от меня хочешь, государь, не ходи вокруг и около, сам вижу, что православных яро защищаешь и сил не жалеешь.

— Вместе со мной за дело приниматься, и тебе, и митрополиту Исидору, и князьям с новгородскими, псковскими и корельскими боярами, и служивому с черным людом. Обустроить землю по своему обычаю, и самим тут жить, и чтобы никто не указывал, что нам можно делать, и чего нельзя. Сами все решать будем, всей землей — на то вече есть, только колокол отлить нужно, прежний ведь снят и увезен…

Крепость Орешек, запирающая вход из Невы в Ладожское озеро — новгородцы прекрасно понимали стратегическую значимость этого острова для «Господина Великого Новгорода». Отдана шведам после яростной обороны, и путь на Балтику для русских был окончательно закрыт. Так как и Корела, и вся Ижорская земля, и Новгородчина с Псковщиной, были заняты шведами на основании их договора с царем Василием Шуйским…

Глава 40

— Княже, как видишь — шведы тут, в Москве на троне будет польский королевич — веселая история получается. Царь Василий Шуйский, которому ты исправно служил, ворога привел на наши земли, и нам теперь предстоит его отсюда выпроваживать восвояси. И поверь, мы это совершим независимо оттого, будешь ли ты, Григорий Константинович, нам помогать с московскими стрельцами или нет. А мне лично совершенно безразлично, какое на мой счет имеет мнение московское боярство — править ими я не собираюсь. Они себя полностью дискредитировали в глазах всего православного люда. То Бориске Годунову присягнули, а потом того предали и на сторону первого «Дмитрия Ивановича» переметнулись. Затем, как того убили, Ваську на престол выдвинули, а тот, чтобы у власти удержаться, стал русские земли шведам отдавать. И кто он после этого?!

Вопрос был риторический — князь Волконский, по прозвищу «Кривой», так как косил глазом, дородный пятидесятилетний муж, только заметно поморщился, с трудом сдерживаясь от яростной отповеди пришлому королевичу, непонятно откуда взявшегося. «Истинного», не самозванца — заикнись о том, ратники любого в клочки раздерут. Ибо не может быть столь удачлив и высокомерен очередной «искатель трона», и тем более, совершенно не желающего его занимать. А Владимир, сын Магнуса и княжны Марии Старицкой, продолжал говорить насмешливо:

— Затем присягали второму «Дмитрию Иоанновичу», и неважно, что тот не схож своей харей с первым. Теперь вот у вас правит «семибоярщина», призвавшая на трон королевича Владислава. Потому скажи — нужно ли мне родовитое московское боярство, что интригами и предательствами опутано. Неспроста ведь Скопина-Шуйского отравили, и власть польского короля признали. Васька-царь шведов призвал, недоумок, а Жигомонт, со свеями воюя, этот повод к прямой войне и использовал. А бояре, местничая друг с другом, под Клушино и обгадились жидко. И ты им под руку мне советуешь идти, помогать изменникам и отравителям?!

Князя от таких слов передернуло — он был назначен воеводой в Новгороде царем Василием Шуйским, что пострижен насильно в монахи по приговору Боярской Думы. А теперь этот наглец фактически выпроваживает его из града, вступив в тайный сговор с новгородцами. Ведь измена это, с какой стороны не взгляни — Новгород и Псков давняя вотчина московских царей. Но всегда о восстановлении своих «вольностей» тут мечтали, в сговор вступали, не зря опричное войско разгромило град на Волхове. И вот опять — пригласили на княжение как в старину правителя, хоть иноземца веры лютеранской, но крови по матери великокняжеской. И вот-вот все земли от Москвы отложатся, и ведь в измене не упрекнешь — нечего было польского королевича на престол выбирать.

— Езжай в Москву, князь — путь тебе чист! Передай Боярской Думе мой наказ — власти семи бояр не признаю, считаю избрание католика на московский престол изменой, о чем оповестил все земли от Новгорода и Пскова, до Корелы и Кемского острога. Меня призвала вся Ижорская земля и Корела, Обонежье и Заонежье. Я теперь там государь! Новгород и Псков также пошли под мою руку — я сейчас им защита, а не Москва. И шведов сами выбьем из своих земель — сил на то хватит. Выборг и Олафсборг уже взяли, и более никому не отдам. И холопом царьков Московских считать себя не буду, да и не будет на моих землях впредь никакого холопства! Мы все к старине вернемся, к вольности, которой эти земли Москва лишила! И порукой тому нам православная церковь, что будет жить по старому укладу, а не повинуясь любым решениям, что принимают на патриаршем дворе временщики, которые меняют друг друга, по воле самозванцев передавая пастырские посохи! Так и передай «семибоярщине», а вот мои грамоты!

— Оповещу о том бояр в Москве, принц, по твоей воле. И грамоту со словами твоими передам в точности.

Волконский низко поклонился, блюдя честь — однако называть королем отродье Магнуса князь не собирался. Но вежество необходимо, иначе можно головы лишится запросто. Ситуация в Новгороде стремительно изменилась, стоило горожанам узнать, что внук последнего Старицкого князя овладел Выборгом с землями, и идет с большим войском, чтобы взять все новгородские земли под свою защиту. Так что встретили ливонского королевича как правителя, восторженно, особенно все умилились его встрече с матушкой, которую тайно увезли из Новодевичьего монастыря. И вече, впервые за полтораста лет собрали, наплевав на давний запрет, наложенный московскими государями. А там, понятное дело, приговорили считать Владимира Магнусовича государем Корелы и Ижоры, «Господина Великого Новгорода» и его «младшего брата» Пскова, тоже «господина великого». И как только успели все спроворить в тайне глубокой, о чем посланные из Москвы бояре даже не подозревали. И все дело в митрополите Новгорода и всего Поморья Исидоре и епископах псковском и корельском — отныне их Москва смещать не сможет, не во власти это патриарха, которого самого согнали с пастырского престола, а нового еще избрать предстоит.

Вот такой момент — ни царя, ни патриарха нет, а новгородские и псковские земли отложиться решили, и управы на них не найти. В стране Смута идет, и нет ей конца и края! Хоть волком вой!

— Я стою тут, у собора Святой Софии, и говорю тебе князь — все земли, что меня государем признали, без власти московского боярства жить будем. Но с Москвой и другими русскими городами, со всем православным людом пребывать хотим в согласии, и призываем больше не воевать друг с дружкой, а жить в мире. На том крест целую…

Собор Святой Софии в Новгородском Кремле — этому зданию почти тысяча лет. Построено было во времена правления еще Ярослава Мудрого, при княжении его сына Владимира Ярославича. На протяжении долгих веков собор являлся духовным центром Новгородской «республики»…

Глава 41

— Мне ничего не остается, как гнуть свою линию дальше. Просто события приняли совсем иной характер…

Владимир прошелся по хорошо натопленной горенке — октябрь стоял холодный, чувствовалось скорое приближение зимы. И не только — теперь осада Новгорода шведами начнется намного раньше. Все дело в том, что отряд Пьера Делавиля, быстро покинул разграбленную Ладогу, и начал марш навстречу корпусу Делагарди, что вышел из Торжка, в котором шведы показали, что «озоровать» они могут похлеще поляков. И как только противник соединит свои силы в единый кулак, то тысячи четыре озлобленных свеев, стремящихся взять реванш, к Новгороду непременно подойдут. Припожалуют по первому снежку, чтобы встать тут на зимние квартиры, непременно взяв штурмом самый большой город северо-западной Руси.

От былого величия «Господина Великого Новгорода» остались лишь жалкие следы. Город, расположенный на обоих берег реки, окруженный оборонительными валами, поражал своими размерами. Как то сразу поверилось, что до «опричного погрома» в нем проживало чуть ли не стотысячное население, от которого сейчас осталась только одна шестая часть. На правом берегу находились два квартала или «концы» — «Плотницкий» и «Славенский», разделенные «Федоровским» ручьем. Левобережная часть города состояла из трех «концов» — «Неревского», «Загородского» и «Людина». В центре, на самом берегу возвышался мощный Детинец, окруженный толстыми каменными стенами с дюжиной высоких башен, и представлявший собой огромный овал, площадью не меньше чем в двенадцать гектаров. Вот только выглядела цитадель сейчас жалко — как и в городе, тут царствовало запустение.