Корела

— А ты, Мниха, давно ли новгородцем стал, что за всех ратуешь? Подручником ходил сам недавно…

— Я рожден был удельным князем, а не холопом царским как ты! Отец мой Никита Романович с сестрою своей княгиней Старицкой, казнен был по приказу царя Ивана, но себя холопом его не признал. Потому удел наш венценосный кат себе отписал, а вы бояре, тогда всем под ним ходили, в опричнине многие числились. Впрочем, молод ты тогда был, щенок еще, что тебе помнить, если молоко на губах не обсохло. Потому вправе я к государю любому отъехать и службу свою предложить по праву древнему. И выбрал племянника своего, короля Ливонского по отцовскому наследию, великого князя Корельского по призванию на престол! Той самой Корелы, от которой царь Василий и бояре московские отказались, а государь Владимир Магнусович под свою руку державную взял и оборонил.

— И свеев наш государь, на вече новгородском выбранный, одолел — Выборг приступом взял, и Олафборг с ним, и финские земли Саво и Хяма его великим князем признали, и покровительства попросили. И вся Ижорская землица, что под «тушинскими ворами» была давеча, ему присягнула по доброй воле, и из Ладоги свеи ушли, и она с Орешком также присягнула. И «Господин Великий» Псков государем своим его признал и великим князем. Так что по старине тут решили жить — я тебе, боярин, от имени всего «Господина Великого Новгорода» реку. Раз Москва королевича Владислава призвала на царство, то присягу мы складываем с себя, и впредь мы сами, и дети наши, внуки с правнуками, от нее свободны. А посему вправе в вечевой колокол бить. И власти над нами ни семь бояр, что объявили себя правителями, ни царь польского корня, католик, над нами больше не имеют! К вольностям старинным мы вернулись, жить по ним дальше будем, и покоряться боярству московскому не желаем!

На всю палату раздался спокойный голос боярина Мишинича, одного из немногих, что до сих пор проживал в Новгороде, и принадлежал к фактически истребленному Иваном Грозным старинному роду. Таких потомков сейчас сидело в палате половина — со времен Ивана III с города постоянно выселяли представителей старой аристократии, конфисковав у всех них обширные владения. Последними, в свою очередь, наделяли московское боярство и служилое дворянство — Московские цари создавали слой вотчинников, полностью от них зависевших. Но те из них, что получали поместья близь города, предавались «вольности» — ничего не поделаешь, старинный уклад.

— Я ведь, бояре, хорошо помню, что творило опричное войско и царь Иван Васильевич сорок лет тому назад в Новгороде и на его землях. Дядьку моего боярина Федора Дмитриевича Сыркова прилюдно мучили, и нас малых тогда, заставили на муки смотреть. Его в ледяную воду окунали, потом живьем в котле сварили. И видение ему было пред смертью, что самого царя видел, как того в аду черти варили. А потому скажу тебе сразу, боярин Салтыков — вы москвичи примучивали нас долго, казнили, лютовали и обирали — не верим вам больше, поди вон. Лишь вся земля русская царя выбирать должна, и оный, на престол взойдя, должен уговор дать и клятву дать — мучительству людей не предавать и в согласии с ними править. А не даст коли — такого царя нам не надо, не дети малые, сами жизнь свою устроим. Сейчас у нас государь добрый и с войском — в обиду нас не даст!

— Так его, Никита Иванович, хватит. Все беды от борского правления!

— Пусть вон идут со своими укладами — у них Москва есть, там и устраивают, а тут Господин Великий Новгород.

— Все должно быть по ряду, по уговору — самовластцы не надобны!

— Как вся Земля царя выберет, а не одна Москва, так и мы будем. Но царя из московского боярства теперь никогда не признаем!

— Опричнину помним хорошо, и казни — «доброту» царскую!

Владимир слушал с каменным лицом, положив руки на подлокотники кресла. И было ему на душе тоскливо — за эти дни горожане ему много обид, причиненных московским боярством, поведали. А потому пришлось пойти на крайние меры — лишил всех вотчин росчерком пера. А вот служилых помещиков не тронул ни одного — те основа войска, причем «нового типа». Армию нужно создавать постоянную, с запасом подготовленных ратников, и вооружить соответственно. Тогда никакой враг не страшен!

Седьмицу тому назад он говорил с прибывшим от короля Карла молодым генералом Горном. Пока войну решено не начинать — шведы предлагали договориться по-хорошему. Все зависит от того, какой приказ Делагарди получит — неужели на штурм Новгорода пойдет, и Стокгольм просто их всех обманывает, время выгадывая?

И вот еще Москва. Сейчас момент удобный для сведения старых счетов наступил. Смута продолжается, королевичу Владиславу категорически отказались присягать все новгородские земли, а выбрали правителем и государем его, по «ряду». Хотя все жители прекрасно понимали насколько чревато нехорошими последствиями это решение…

Московские ратники с боярами вывозят из Новгорода вечевой колокол. Такие тогда были времена — «вольности» сразу отменяли, про автономизацию и федерализацию слыхом не слыхивали, даже слов таких не знали…

Глава 46

— Не стоит нам спускать новгородцам, Якоб. Король приказал отводить отряд, если силы русских значимы — но я таковых не видел. Сам город переживает не лучшие дни — множество домов пустыми стоит, брошенными, так что оборонять стены некому. В боярских усадьбах и церквах много чего ценного найдем, да добра всякого хватит. Так что будет, чем нашим наемникам жалование выплатить, а то солдаты Делавиля волками смотрят.

Полковник Эверт Горн был молод для своего весомого чина — ему всего исполнилось 25 лет — но был умен, получил образование в университете, говорил на латыни, немецком и французском, понимал русский и финский языки, свободно общался эстонцами, ибо был комендантом Нарвы. И уже прошел ряд сражений, пропитался ее пороховым запахом и циничным отношением к жизни и смерти. И его беспокоило, что ландскнехты уже давно не получали жалования — а это чревато. Якоб Делагарди, старше его всего на два года, допустил ошибку, не выдав деньги перед Клушинским сражением, и часть наемников перешла на сторону поляков. Так что с обозом потеряли много чего ценного, и ландскнехты после отхода вытрясли с Делагарди больше пяти тысяч рублей звонкой монетой — свыше десяти тысяч полновесных талеров в пересчете. Так что желание сэкономить обернулось против молодого шведского генерала.

— Я тоже считаю, что новгородцам надо дать урок, который и ливонскому «наследничку» следует усвоить. Может он вообще самозванец, у русских это в обычае — много уже всяких появлялось.

— Не думаю, Якоб, я ведь с ним говорил в Новгороде на переговорах. Умен, пес, языков знает как бы не больше, чем я — учился в университете, не иначе. Воспитание при дворе получил, такое сразу видно — и шпагой владеет, а вилкой много лучше всех. На польском и литвинском говорит как на родных языках, на немецком и русском с акцентом, английском хуже, но часто приводит слова на французском и латыни. Я ведь людей в свиту специально отбирал — они многое заметили, с принцем говорили.

— Вот оно как, — Делагарди озадачился, протянул руки к печке — на стоянку отряд встал в небольшом селище, дворов на двадцать. Места всем солдатам не хватило, набивались в бани и сараи, привычно разводили костры. Корма и фураж, по уговору с новгородским правителем, русские доставили по первому снегу, но немного — ландскнехты недоедали, лошади отощали. Но пока к грабежам не прибегали — время еще не настало, это все понимали. Но теперь наступил решающий момент — или продолжать идти на Ям, а оттуда на Нарву, шведскую Эстляндию. Либо повернуть на Новгород, до которого один переход, и там взять свое с побежденных схизматиков.

— Неужели действительно принц? Может быть и так, только не от Магнуса, а от короля Стефана бастард, раз ловко болтает на польском языке. Доходили до меня такие слухи, якобы встречались они.

— Старый Струве говорит, что похож на Магнуса, и карга старая с ним рядом сидит, его мать, вдовствующая королева Мария — он ее узнал сразу, поклонился, даже перемолвился — общались раньше…

— Герцогиня, Эверт, герцогиня ливонская — кроме датчан и русского царя королевский титул Магнуса не признал никто.