Кориш

«Кто остался дома?» — подумал Кориш и нерешительно, с опаской приоткрыл дверь.

В избе была одна Начий, и мальчик переступил порог.

— Выспался, Кориш? — спросила Начий. — Теперь иди умойся, вчера-то ты без бани остался. И рубашка у тебя грязная и рваная. Возьми бельишко, что в сенях висит, и переоденься.

Кориш умылся холодной водой, переменил одежду и вошёл в избу.

— Вот и хорошо, — сказала Начий, ставя на стол горку горячих блинов. — Теперь ешь блины. Садись скорее, а то ещё, не дай бог, придёт тётка Оляна...

Кориш принялся за блины. Он ел и улыбался. Он радовался блинам, а ещё больше человеческой ласке.

— Начий, а Йывана взяли на базар? — спросил Кориш.

— Взяли... Тебе тоже на базар хочется?

— Ой, как хочется!

Начий с жалостью и сочувствием взглянула на Кориша и вздохнула:

— Ешь, Кориш, ешь досыта. А потом иди поиграй.

— Я к ребятам пойду играть. Васлий будет комиссаром, а мы — красноармейцы. На той неделе играли в войну на огороде у бабушка Водыровой — ни одного лопуха не оставили, всё побили.

— Опять этот урод своё брюхо набивает! — заорала неожиданно вошедшая в избу тётка Оляна. — Что ты кормишь этого дармоеда? — напустилась она на Начий. — Сын он тебе, что ли?

— Не морить же голодом сироту! — сердито отозвалась Начий. — Вон сколько блинов осталось. Скирду из них, что ли, складывать собираешься?

— Цыц, невестка! Ты кому так отвечаешь? Ишь, хозяйка какая... Смотрю я на тебя — совсем баба испортилась. Знаю, чьим умом живёшь: всё жена Сапана мутит. Женские собрания собираете, речи всякие говорите, какой-то «спектак» смотрите... Куда только твой муж глядит?

— Народ ходит, а мне нельзя, да?

Видя, что ссора заваривается не на шутку, Кориш хотел было убежать, но его остановил окрик обозлённой тётки:

— Стой, чёртов сын, куда удираешь?!

— Пусть мальчишка пойдёт поиграет, ведь сегодня воскресенье.

— Поиграет, говоришь?.. Как бы не так! Пусть дома сидит, я пойду на коноплю гляну, давно не была там. Ты, невестка, сходи в Корембак, к Покле Кузьминой. Она ещё весной заняла три рубля и не отдаёт до сих пор. А Кориш пусть остаётся: дом сторожит да за цыплятами смотрит. Коршуны что-то повадились летать.

Тётка Оляна взяла палку и пошла к двери. На пороге она обернулась и погрозила Коришу палкой:

— Смотри! Если что, я тебе покажу!..

Тётка Оляна ушла.

— У-у, ведьма! — с сердцем сказала Начий ей вслед.

Потом оделась и тоже ушла.

Кориш остался один. «Когда я буду большим, а тётка Оляна совсем одряхлеет, ни за что не стану ей помогать... — думает Кориш. — А Начий справлю новые лапти и каждое воскресенье буду приносить калаян».

Кориш сел перед раскрытым окном и стал смотреть на улицу.

Тихий ветер колышет веточки на рябине. В густой листве свистят и щебечут птицы. С ветки на ветку порхают недавно вылетевшие из скворечника скворчата. Над домом стрелой носятся ласточки, хватая на лету мух и бабочек. «Быть бы мне ласточкой!» — подумал Кориш, следя за их быстрым полётом, и как-то сами собой вспомнились слова песни: «Быстрая ласточка — старший братец мой...», и Кориш потихоньку запел:

Серый селезень — родный батюшка,

Нету батюшки у меня.

Его крылышки — родна матушка,

Нету матушки у меня.

Быстра ласточка — старший братец мой,

Только братца нет у меня.

Крылья ласточки — то невестушка.

А невестка есть,

Есть одна у меня.

Кориш поднял глаза вверх и взглянул на небо. По ясному небу плыли облака. Иногда какое-нибудь облако набегало на солнце, и тогда оно вспыхивало огнём. Облака были самого разного вида и цвета: одни словно серые каменные горы, другие как пушистые белые овцы, а вон облако — до чего похоже на человеческое лицо! Вон нос, глаза, большой рот, а на затылке — собранные в завиток волосы... Ну, прямо — тётка Оляна. Другое облако бежит куда-то разинув рот — это дядя Пётр...

«Интересно, как устроены земля, солнце, облака... Вот бы узнать! — подумал Кориш. — Васлий, наверное, знает...»

— Ать, два, три!.. Ать, два, три!.. — послышалось с улицы. — Напра-во! Нале-во!

Потом раздалось громкое «ура».

«Васлий играет в войну с белыми — с «белобардией», — с завистью подумал Кориш. — Эх, мне бы... Да я бы всю «белобардию» разбил...»

Кориш взял стоящий у печки сковородник, вскинул на плечо, как солдат винтовку, и принялся маршировать по избе.

— Ать, два, три... Ать, два, три... Долой «белобардию»! Ур-а-а!

Кориш высунулся из окна на улицу. Откуда-то слышится крики ребят, но самих ребят не видно, они сражаются где-то в огороде, среди густого репейника. У Кориша бьётся сердце — тук-тук-тук. Как ему хочется убежать из дому к ребятам! Но вспомнит Кориш про тётку Оляну, вспомнит её костлявые кулаки — и только вздохнёт.

Кориш потихоньку поставил сковородник на место и задумчиво огляделся вокруг. Его взгляд упал на висящую на стене фотографию отца в чёрной рамке.

Кориш встал перед фотографией и долго-долго смотрел на неё.

На фотографии отец был снят вдвоём с товарищем. На них были одинаковые серые шинели, на головах — остроконечные красноармейские шлемы со звёздами, на боку у каждого висела сабля!..

Мальчик снял фотографию с гвоздя и подошёл к окну.

— Товарищи красноармейцы! — доносился с улицы голос Васлия.

— Ура-а! — кричали ребята.

Кориш нежно гладил запылённую рамку и тайком целовал грязное стекло...

— Отец... отец... Ты был очень хороший человек, я знаю, таких как ты, называют героями. Когда я вырасту, я тоже буду таким же... — тихо шептал мальчик, разговаривая с портретом, как с живым человеком. — Эх, мать-отец, зачем вы покинули меня, зачем оставили одного? Если бы видели вы, как плохо живётся вашему Коришу!..

Глаза Кориша наполнились слезами. Портрет отца виднелся как в тумане. Одна за другой по щекам бежали горячие солёные капли и падали на фотографию...

Кориш взял тряпку и, размазывая слёзы, протёр стекло, вытер рамку и снова повесил портрет на стену.

Взвейтесь кострами, синие ночи... —

врывалась в открытке окна песня. Этой песне научил ребят Васлий.

Мы — пионеры, дети рабочих, —

пели ребята.

И Кориш подпевал им звонким, как колокольчик, голоском: