Коварная Барбара

Как меня встретит Соланж? Мы уже два года как обручены. Думаю, что мы любим друг друга, но у нас разные характеры и вкусы. Мне нравится классическая музыка, она же предпочитает грохот современных модных ансамблей. Она обожает танцевать, я же терпеть не могу трястись и дергаться, как эпилептик. Она любит кино и театр. Я же – домосед, люблю лежать на диване с книгой или смотреть телевизор.

Я открыл входную дверь. Почти половину площади у нас занимает кухня. Соланж вышла мне навстречу.

Она с тревогой посмотрела на меня своими прелестными глазами, в которых всегда таилось какое-то колдовство. Не только потому, что она была очень красива. В ее лукавом личике была необъяснимая загадочность. У нее был чувственный выразительный рот, большие серые глаза, бездонные, как волшебные озера, и прелестная фигура. В общем, Соланж Маркофф быстро покорила меня, и я обожал ее до безумия.

Увидев меня, она остановилась как вкопанная. Ее рука потянулась к губам, голос, всегда страстный, низкий и красивый, прозвучал хрипло:

– Посмотрите-ка, мсье наконец дома. Он даже не опаздывает, как обычно.

Никогда она не говорила со мной таким тоном. Даже тогда, когда застала меня, обнимающего Норму Орлеак.

– Не надо так, милая. Я вижу, что опоздал на три часа.

– Три часа, бессовестный! Если это шутка, то очень глупая.

– Но я не шучу. Вместо шести я пришел в девять, а? Всего каких-то три часа.

– Ты хочешь сказать три недели, не так ли, дорогой? Теперь настала моя очередь застыть от удивления. Я продолжал настаивать:

– Три часа, дорогая. Какой-то бродяга оглушил меня и…

– Я обзвонила все больницы города. Ни в одной тебя не было.

– Конечно, меня не было ни в одной из больниц. Мое состояние не было так серьезно, чтобы обращаться в больницу.

– Но тогда, где же ты провел эти три недели?

– Погоди, погоди… Что за чертовщину ты несешь?

– С момента твоего ухода из дому прошло три недели, ты не давал о себе знать все это время и пришел сегодня вечером как ни в чем не бывало, как будто ничего и не произошло!

Я так и сел. Сделав знак, чтобы она помолчала, я спросил:

– Какой сегодня день?

– А ты знаешь, какой сегодня день?

– Первое ноября.

– Да, сейчас ноябрь, это верно, но только двадцать второе.

– Сол! Побойся Бога!

Когда меня что-то раздражает, я машинально называю ее Сол. Когда меня переполняют к ней нежные чувства, я зову ее Анжела. Не очень изобретательно, конечно, но это так.

– Ты говоришь «побойся Бога»… Что случилось, Сим?!

– Вот ты сейчас шутишь, а я чувствую себя прескверно. Меня ранили…

– И я тоже, Симон, чувствую себя раненой. Морально. Скажи сейчас честно, кто она? Только не надо мне врать! На сей раз это не Норма. Я проверяла. Речь идет о другой.

– Нет никакой другой, у меня только ты, дорогая. Я люблю тебя и буду любить до конца своих дней. Дай же мне сосредоточиться… если это, конечно, возможно. Я попытаюсь сообразить… Как всегда в половине девятого я ушел этим утром…

– Три недели назад!

Я пропустил ее реплику мимо ушей.

– … Пришел в кабинет, продиктовал письма и поехал в филиал «Западного банка», чтобы осмотреть повреждения у сейфа. После я вышел из банка, чтобы пойти поесть в «Роксану», но я не помню, как выходил из «Роксаны».

– Тебя там не было. Полиция обошла все злачные места, где ты бываешь.

– Полиция? Ты обращалась в полицию?

– Естественно! Я думала, что ты уже мертв. Но полиция не обнаружила ни единого твоего следа. Тогда я пошла в частное сыскное агентство. Там меня принял такой странный тип, бывший полицейский по фамилии Брессон.

Я встал, вышел из гостиной и направился на кухню, потом вошел в спальню Соланж. Она, как всегда, была тщательно прибрана. На журнальном столике аккуратно лежала объемистая кипа газет и журналов за текущий месяц. На полке тоже лежала разная корреспонденция за ноябрь. Там лежали…

Начиная с первого дня ноября до… я посмотрел на дату: двадцать второе ноября.

Не могла же Соланж сама отпечатать «Фигаро» только для того, чтобы разыграть меня. Я машинально сел на стоящий рядом диван. И оперся локтем о колено, подперев голову кулаком. Надо было успокоиться.

Нарочито ласковым голоском Соланж произнесла:

– Ты сейчас удивительно похож на роденовского «Мыслителя». Какого актера потерял мир!

– Это невероятно, невероятно! – все, что я мог сказать.

– Что невероятно, так это то, что у тебя нет более или менее удачной отговорки. Ты что, не можешь выдумать фамилию и адрес этой вульгарной девицы, под юбкой у которой ты провел эти три недели?

– Ну, пожалуйста, прекрати, черт возьми! Но… что, ты разве все еще не понимаешь, что я потерял память?!

Деланный смешок, который вырвался у Соланж, говорил, что она ничему не верит.

– Это старый прием – ссылаться на потерю памяти. Может быть, ты все же припомнишь? Или как? – ехидствовала она.

– Я клянусь тебе, что это правда! Я ничего не могу вспомнить с тех пор, как вышел из банка, а потом очнулся с больной головой в неизвестном дворе четырнадцатого округа. Поверь мне, Соланж, я умоляю тебя. У меня нет другой женщины…

– Откуда ты знаешь, ведь у тебя амнезия?

– Потому что… Потому что я никого не могу любить, кроме тебя.

В этот самый момент зазвонил телефон. Так как он был совсем близко от меня, я машинально взял трубку и также машинально пробормотал:

– Да? Кто это?

– Привет, дорогой. Это я, Барбара.

Это был приятный женский голос: низкий, пленительный, но абсолютно мне незнакомый.

– Барбара?

– Симон, дорогой, узнаю твой голос, но… что с тобой?

– Вы ошиблись номером. И я повесил трубку. Посмотрев на Соланж, я повторил:

– Ошиблись номером.

Слышала ли она? Она сидела рядом со мной, но не могла слышать, ведь в трубке говорили очень тихо. Да, очень тихо. Я опять подпер рукой подбородок.

– Я понимаю, что ты не можешь хорошо себя чувствовать. Ты плохо выглядишь, ты страшно бледен. Наверное, исполнял ночные серенады своей новой любовнице.

– Черт возьми! Посмотри сюда!

Я наклонил голову и показал на шишку за ухом.

– Это я тоже выдумал?

Она посмотрела и, вздохнув, признала: