Крепость

А в ущелье, ведущем вниз, к озеру, совершенно другие запахи – нюансы запахов, которые я сохранил в себе: аромат воды реки Штарценбах с плещущимися по чистому гравию туда и обратно зелеными знаменами волн, запах болота, висящего над берегами, тонкий аромат скипидара исходящего от немногих сосен растущих меж могущественных, ветвистых буков...

Очень долго не могу заснуть, когда слышу:

– Завтрак подан.

По моим приблизительным подсчетам мы в пути уже четвертые сутки. Но по царящей в лодке раздражительности, которую я повсюду ощущаю, это должны были бы уже быть как минимум четырнадцатые сутки: У всех довольно отвратительное настроение. Некоторые, когда с ними заговаривают их приятели, вообще не произносят ни слова.

Когда я, вслед за инжмехом, прибываю в кают-компанию, вижу как Первый помощник уже вытирает рот, словно налупившись от пуза, хотя места на столе, если сейчас все соберутся и еще оба больных серебрянопогонника появятся, не сможет всех удовлетворить. Но где, собственно говоря, эти оба? Никак не услежу за ними!

Мне приходится буквально уговаривать себя съесть несколько кусков, втоптать их в себя. В глубине души я желал бы сейчас лишь одного: Кружку горячего, сладкого чая. Я мог бы весь день пить чай. Я бы вливал его в себя беспрестанно, если бы только не чертова проблема с необходимостью мочеиспускания.

Едва впихнув в себя пару кусков яичницы, чувствую, как мой живот сразу начинает возму-щенно урчать, да так, что чувствую приступ невыносимой тошноты. Позыв к рвоте вызвали у меня двое, тащившие буквально в паре сантиметров от меня едва не переливавшуюся полную парашу, резко пахнущую мочей и полуразложившимся говном, к гальюну. Слышу как один из парашеносцев тихо бормочет:

– Мы везем говно-говно, дерьмо-дерьмо для города Берлина...

По пути к центральному посту я вынужден задержать дыхание: Параша, как комета, оставила за собой невидимый хвост из сжимающего в рвотных позывах живот смрада.

Лодка как раз выравнивается, и я радуюсь тому, что могу снова занять свои мысли техникой управления подлодки: Раньше она дифферентовалась только один раз в 24 часа. Теперь, в зависимости от того, идем ли мы под РДП или на электродвигателях, она должна по-новому дифферентоваться, так как при движении под шноркелем весовые соотношения изменяются в продольном направлении лодки: Когда выдвигается шноркель, центр тяжести лодки переходит дальше в корму – не говоря уже о том, что также изменяется и ее общая подъемная сила. Упор гребного винта придает подлодке стремление к подъему. При нормальной скорости подводного хода в три узла, на это едва ли стоило бы обращать внимание, конечно. Но при ходе в 7 узлов дело выглядит уже иначе, так как появляется явная опасность выброса лодки вверх. С этим можно было бы бороться также легким перекладыванием вниз передних рулей глубины, но лучшим является, конечно, выравнивание дифференцированием.

То, что я уже утром – или лучше сказать: после завтрака – мыслю таким образом, представляется мне как настоящее чудо: мои серые клетки работают, во всяком случае, как и должно быть.

Скоро заканчивается очередная ночь на подлодке. Едва подумал об этом, как уже звучит команда:

– Приготовиться к ходу под шноркелем!

Спешу в корму, чтобы на этот раз присутствовать при моменте переключения на дизель. Итак, назад в жилой отсек, поднимая маслы, чтобы не споткнуться о мумии на полу, и затем еще через камбуз.

Кок весь в делах. Он являет собой вид, который может говорить только одно: Он – единственный, кто с красным, потным от суеты, блестящим и почти постоянно ухмыляющимся лицом, прислуживает всем на борту. Завидев меня, кок делает широкий жест рукой по своему рабочему столу, будто желая расхвалить разложенные товары. Там же, однако, лежат только выжатые половинки лимона в лужицах сока. Кок как раз режет новые лимоны огромным мясницким ножом и выжимает их, проворачивая половинки о стеклянный рифленный конус. Затем выливает сок из чаши в кувшин: Лимонадный концентрат.

Ощущаю толчок, проходящий через лодку: Значит, мы уже наверху – начинается движение под шноркелем.

Переборка в дизельный отсек широко открыта. Все люди, экипажа дизельного отсека, стоят на своих постах управления, и вот уже колокол над переборкой издает такой силы пронзительный звук, что я вздрагиваю как от выстрела. Одновременно с этим пронзительным звуком вспыхивает красный мерцающий свет. Главный моторист следит за машинным телеграфом: Поступила команда на включение дизеля бакборта. Вижу, как унтер-офицер-дизелист открывает клапаны выхлопного газа дизеля бакборта и главный моторист цепляет мотор на валу. Затем слышу подачу сжатого воздуха в цилиндры. Третий человек открывает рычаг подачи топлива.

А теперь? Клапаны трещат, и стержни клапанных толкателей начинают передвигаться: Щелкает первая детонация – и вот уже воспламенение во всех цилиндрах.

Главный моторист кивает мне. Затем он открывает, в то время как медленно передвигается дальше в корму, индикаторные краны – один за другим. И каждый раз наружу пробивает огненный луч. Когда главный моторист возвращается, то кричит в камбуз:

– Сделай-ка лимонад!

Кок кричит в ответ:

– А что я делаю все это время?

Главный моторист смотрит на тахометр. Спустя какое-то время смотрит на меня: Двигатель работает нормально. Затем хватает из ящика ветошь и стирает остатки сажи со стекла тахометра: Педант.

В следующий миг унтер-офицер-дизелист встает на стремянку, проходящую вдоль дизеля, и проверяет сочленения клапанного коромысла – одно за другим. С карданных шарниров капает масло. Унтер-офицер-дизелист достает, когда заканчивает осмотр, из правого кармана брюк комок ветоши и тщательно вытирает ладони – основательно и достаточно медленно, чтобы я увидел: Спешка здесь не приветствуется.

Окутанный шумом дизеля стою на плитках отсека и слежу глазами, как осуществляется работа и как каждый матрос с серьезным выражением на лице выполняет свое дело, и все это совершенно успокаивает мои нервы. Это мое наблюдение является для меня словно ласковое, успокаивающее касание рукой.

Только теперь чувствую свежий воздух.

Ночной воздух! Что может быть лучше! Закрываю глаза и окутываюсь этим ночным воздухом словно теплым, уютным шарфом.

Главный моторист пододвигает мне крохотную табуретку, и я благодарно киваю ему. То, что я просто сижу и при этом совершено не скучаю – он это определенно понимает.

Наконец, снова поднимаюсь, чтобы тащиться назад в кают-компанию. И в это мгновение машинный телеграф объявляет: Запустить дизель правого борта.

Как сейчас может там наверху все выглядеть? Есть ли волнение на море? Какова сила ветра? Какое небо? Наш шноркель должен представлять собой странное зрелище, тем, как он движется, прорезая серое море.

Уже добрую четверть часа нахожусь в кают-компании, когда, словно призрак появляется командир и интересуется:

– Ну, как дела?

– Ни шатко нивалко..., – отвечаю тихо.

Командир говорит с каким-то слащавым выражением лица. Затем садится на свой уголок дивана и, словно молясь, прикрывает веки.

Как бы он сейчас не заснул! Мелькает мысль. Но в следующий миг он уже снова открывает глаза, как будто услышав мои мысли. Командир заставляет себя еще несколько минут посидеть в сладком забытье, а затем рывком поднимается с дивана, и поднимается через переборку в центральный пост. Никогда еще не видел настолько измотанного человека.