Крепость

Я могу, сидя таким вот образом, если только захочу, отправить мои мысли из этой плаваю-щей трубы наружу. Мои мысли тогда пройдут ее насквозь, как сверхдлинные волны: Они играючи, легко, проникнут сквозь стальные стенки, а затем еще и через воду – совершенно беспрепятственно и неослабев по пути. Они пробьются на поверхность, и ничто и никто не сможет им воспрепятствовать, даже если они устремятся в саму Вселенную, связанные волнообразно как колеблющиеся электрические разряды – или устремятся в зенит известково-светящимся ореолом.

А не может ли так статься, что мои мысли устремятся во Вселенную и тогда, когда Томми нас всех….?

Что за чертова глупость!

Быстро постучать снизу по столу три раза – это помогает!

Когда мой страх улетучился, продолжаю размышлять: Вот ведь имеются же звезды, которые уже давно погибли, а лучи их света только-только достигли нас...

– Приборка! – раздается команда.

Лодке это крайне необходимо: В кают-компании личного состава все выглядит особенно отвратительно. Давно пора запрячь здесь бачкового. Оставшиеся после приема пищи остатки еды на столе имеют неприглядный вид: Вежде пятна жира, а кучи объедков люди просто сгребли в одну кучу. Во всех углах образовались беспорядочные завалы объедков, но люди ведут себя слишком апатично, чтобы самостоятельно предпринимать хоть что-то против этих отбросов и другого хлама. Куртки, носки и сапоги лежат между спящими на полу. Здесь же раскрытые книжки, чашки, мешки для белья. Но вместе с тем, куда все это можно было бы убрать? Для вещей ста человек нет никакого места.

При каждом подъеме намереваюсь рассортировать царящую на моей койке неразбериху. Однако все это остается в большинстве случаев лишь благим пожеланием. До тех пор пока у меня еще есть место на койке, чувствую, что руки мои так и не доберутся до всего этого хлама.

Хотя шум дизеля полностью заполняет жилой отсек, пытаюсь удобно расположиться на моей захламленной койке и писать в лежащем положении. При этом слышу, как детонации в наших 12 цилиндрах примешиваются к глухому шуму биению забортной воды. Время от времени по плиткам пола шаркают сапоги. Затем громко шуршит динамик. Спустя некоторое время один из сидящих напротив зло произносит:

– ...Между нами говоря, ты полный тупица!

Не имею никакого представления, чем заработал такое оскорбление его визави. Странно, что не испытываю никакого желания этого узнать.

Масляный бак оставляет мало пространство для моей шеи. Вот если бы, можно было переборку сдвинуть ближе к дизельному отсеку, то здесь все было бы в ажуре.

Скоро я почти умираю от жажды. Пытаюсь сглатывать и прижимаю язык к небу, чтобы выжать слюну в рот – но все напрасно. Меня охватывает желание рассмотреть свой язык в зеркале. Покрытый, должно быть, меховым слоем грязного налета, он, наверное, выглядит как отвратительная, протухшая рыба. А в первую очередь надо бы осмотреть зубы! Там, в промежутках между ними, скорее всего, уже завелись какие-нибудь членистоногие! Этим языком провести по этим зубам – бррр – одна эта мысль вызывает противное чувство.

Теперь мне была бы крайне необходима бутылка яблочного сока. Такое сухое горло и никакого яблочного сока поблизости! И никакого чая нет! Нечего выпить! Кок мог бы разместить здесь кувшин своего чертова лимонада.

Долгое время пытаюсь бороться с жаждой, но затем сваливаюсь с койки и направляюсь в офицерскую кают-компанию. Инжмех и командир тоже там. Спрашиваю бачкового, который как раз движется с двумя банками в руках в направлении камбуза, о лимонаде.

Вскоре после этого кок приходит лично и ставит большой кувшин рядом со столом. Инжмех интересуется:

– И кто все это должен будет выпить?

Командир, до сих пор апатично сидевший в своем углу, вскидывает на него такой взгляд, словно впервые видит инжмеха: Это его обыкновенный способ общения со своими офицерами.

Я с трудом приподнимаюсь, открываю посудный шкаф, вытаскиваю пять чашек и, наконец, осторожно наполняю их до самого верха: Действие, полностью удовлетворяющее меня. Я смог сделать себя полезным – пейте, пожалуйста!

Спустя какое-то время возвращается бачковый и, задев ногой, опрокидывает полупустой кувшин с лимонадом, который я неосмотрительно поставил на пол. Лимонад сразу же протекает через щели между плитками пола вниз.

– Вот черт! Все в аккумуляторы! – мгновенно шипит инжмех и вскакивает. – Свинство, черт-черт!

– Ладно, ладно тебе, – произносит командир мягко.

Инжмех протискивается мимо стола и присаживается в проходе.

– Ну и дела у нас здесь! – ругается он со своего места. Затем он снова встает и кричит, вызывая Номер 1.

Номер 1 немедленно прибывает из центрального поста к нему – совершенно сбившись с дыхания.

– Вы это называете приборкой корабля? – свистящим голосом резко обращается к нему инжмех. – Здесь все напоминает свиной хлев!

Боцман стоит как оплеванный и только громко дышит. Наконец выпаливает:

– Так точно, господин обер-лейтенант! – и слегка наклоняется вперед.

– Что это значит: Так точно, господин обер-лейтенант? – шумит на него инжмех.

– Немедленно все устраним, господин обер-лейтенант!

– Нет, не немедленно, а тогда, когда кают-компания будет свободна – ясно?

– Так точно, господин обер-лейтенант, как только освободится кают-компания, так я тут же, сам, лично за всем прослежу...

– Вот теперь я вижу, что Вы поняли команду точно, – произносит инжмех с циничной интонацией.

Номер 1 делает разворот, уходя, и я говорю:

– Занавес!

И поскольку инжмех смотрит на меня с вопрошающим непониманием, добавляю:

– Это было действительно красивое, красиво сыгранное театральное представление.

Спустя четыре часа хода под шноркелем, командир приказывает уложить мачту на палубе и погрузиться на 40 метров: Перерыв на обед. В честь этого по лодке снова зазвучала музыка. Не могу понять, как можно выносить эту какофонию.

Уже давно жду, чтобы, наконец, появился маат-радист и сообщил ободряющие новости. Для меня остается загадкой, как наш такой нервный в другой обстановке командир безмолвно вы-держивает это мучение.

Мне все еще едва удается заснуть, даже при движении на электродвигателях, хотя на лодке господствует почти кладбищенская тишина. Небольшие звуки поступают от зуммера электро-двигателей. Посплю-ка я лучше во время хода под шноркелем. Правда, дизели шумят, но их грохот снимает мое напряжение и убаюкивает. Шум двигателей, как и всегда, успокаивает меня – хоть на грузовике, хоть в самолете.

Лежу на койке и делаю новую попытку высчитать сегодняшнюю дату, но быстро запутываюсь. Какой день у нас теперь действительно – скорее, какая ночь? Ночь вторника? Ночь среды? Или уже ночь четверга? Начинаю пересчитывать дни от выхода из Бреста досюда. Когда начался большой понос? Когда нам давали куриное фрикасе?

Промежуток времени, начиная с нашего выхода из Бункера, до этого момента кажется мне вечностью. Также давно утеряно представление того, что там за бакбортом находится твердая земля: Приходится здорово постараться, чтобы получить ее мысленные картинки: Стада коров, пережевывающие жвачку в свете луны; реки, текущие в ночном отблеске; утесы, охлажденные лунным светом; влажные луга, колышущиеся в своем зеленом дыхании; скрипящие лягушки в болотистой трясине; спящие косули в травяных кроватях под плотной листвой, угрюмые скалистые гномы под Brignogan – все это я мог бы воочию пережить сегодняшней ночью, если бы не был заперт в этом плавающем гробу...