Крепость

– У нас нет звездочек для погон, господин обер-лейтенант, – слышу от маата-писаря, когда спустя четверть часа появляюсь в канцелярии, – и, к сожалению, также ничего для рукавов...

Здрасти-мордасти – ну и обеспечение! Звездочки, которые, конечно же, подошли бы, к на-граждению. Что за расхлябанность! Новое звание – а я никому не могу это показать.

– В военторге, в отделе офицерской одежды, в Париже – там имеется все необходимое, – совету-ет мне маат.

– Да это я и так знаю! – перебиваю его и думаю про себя: Если бы мы только оказались в Пари-же!

В этом вопросе можно полагаться лишь на судьбу. Что за чертова участь!

– Тьфу, тьфу, тьфу три раза! – отвечаю ему громко.

Мы должны попытаться двигаться по возможности самым прямым путем к Loire.

Я называю такой способ мышления Наполеоновским: Значит сначала на северо-восток по рукаву между берегом и по незанятой пока части Франции. На этом пути лежат города Niort, Saint-Maixent, Poitiers. А затем на север, к Loire. Но как? Лучше всего, пожалуй, либо через Loudun, либо через Chаtellerault на Tours – в зависимости от ситуации.

Судя по всему, завоевания территории Союзниками в направлении Парижа не настолько большие, как я опасался. Сначала они, кажется, наносят удары по побережью, двигаясь на юг, с тем, чтобы одну за другой уничтожать наши морские базы.

А что будут делать французы?

Почувствовали ли себя Maquis теперь более воодушевленными для атак, или братишки все еще выжидают? Слишком уж все как-то закручено: В конце концов, я должен прибыть к Loire.

Chenonceaux, Amboise, Chambord – как часто я искал эти названия на карте, мысленно путе-шествуя по Loire. Я, правда, могу отличить Vouvray от Chinon – в Париже можно было, за деньги и добрые слова и с помощью Симоны еще в прошлом году позволить себе выпить самые хорошие вина Луары, но тогда я не очень-то и хотел.

Я знаю города Blois и Orleans по фотографиям. Меня охватывает озорная радость: Если все удастся, теперь же, словно на последней минуте... И если мы сначала доберемся до Orleans, то дальше уж все точно получится: то ли с Божьей, то ли с чертовой помощью.

Отсюда до Orleans, вот самый рискованный путь.

Лучше всего я бы тихонько слинял отсюда. Постоянные церемонии прощения висят у меня камнем на шее. В Бресте я уже трижды переживал подобное.

Смущенные сплетни, невысказанные упреки: Ты-то имеешь шанс, а мы должны оставаться здесь, в этом говне...

Беру в канцелярии лист бумаги и карандаш и сажусь в столовой, чтобы написать несколько прощальных строк командиру.

Остается еще полчаса.

Я получил назад свой зольдбух, и курьерская сумка опять висит у меня на плече.

Когда я как раз обдумываю, обо всем ли мы подумали, все ли предусмотрели, появляется Бартль, с грязной, туго-набитой брезентовой сумкой в одной руке и пачкой конвертов в другой.

– Мы могли бы еще спокойно перекусить, – говорю ему.

– А если камбуз уже закрыт, господин обер-лейтенант? – заставляет Бартль меня задуматься.

– Тогда выдерните ноги коку... Где кстати наш «кучер»?

– В машине, господин обер-лейтенант.

– В «ковчеге»! – поправляю Бартля.

Вижу, что «кучер» уже водрузил четыре больших мешка дров на крышу нашей колымаги. Из-за них нам придется преодолевать чрезмерное сопротивление встречного воздуха. Но при нашем слабом темпе мы, наверное, этого не почувствуем.

«Кучер» спит на своем сидении.

Останавливаюсь рядом с «ковчегом» и рассматриваю готовый в путь драндулет: Я все еще никак не могу понять то, что мы обладаем транспортным средством. И сверх того еще и этим водилой!

Жить так беззаботно, как этот леший – не признак ли это настоящего Иакова? Нечто по-добное, так мне кажется...

Теперь этот парень полностью доверяет мне. И когда одаривает меня своим преданным взглядом, я от смущения не знаю, куда мне смотреть.

Из какой деревни, из какой глуши, может происходить наш «кучер»? Или из какого леса? Ему лет двадцать пять, а он едва может говорить. Это, пожалуй, продлится, до тех пор пока я привыкну и к нему и к его булькающей, ломанной речи.

Бартль приносит на двух тарелках сосиски и картофельный салат.

– Кругом – марш!

В своем искреннем удивлении Бартль не знает, что он должен делать.

– Нас теперь трое, мой дорогой! Ясно?

Бартль ставит обе тарелки на радиатор-холодильник и направляется на камбуз.

– Оставьте «кучера». Пусть он спокойно поспит, – говорю ему, когда он появляется снова – на этот раз совершенно бездыханный, как загнанный клиентами официант. – Поставьте ему еду прямо перед носом, на приборную панель.

Через несколько минут подходит один матрос из экипажа и отдает Бартлю в руки свой кон-верт.

– Ну, вот все и получилось! – говорю Бартлю.

– По каплям, в час по чайной ложке, – отвечает тот.

– А где Ваши вещи?

– Все свое ношу с собой, господин обер-лейтенант, – отвечает Бартль и указывает на брезенто-вую сумку, лежащую на заднем сидении.

– Ну, тогда shake hands с Вашими парнями!

Также и для меня наступило время отметиться по всей форме.

В канцелярии узнаю: «Шеф все еще на рыбалке, господин обер-лейтенант.»

Ну, и, слава Богу, говорю себе: Лучшего и не требовалось! Все идет просто отлично! Ведь в этом случае мне более не нужно встречаться с этим кривоногим...

Когда возвращаюсь к «ковчегу», вплотную рядом с ним образовался кружок, где сидят парни и выпивают. Я так сильно охвачен внезапным нетерпением поездки, что едва могу удержать стакан, который мне – не знаю, кто – подали. Чертовы нервы!

Один из сидящих в круге произносит:

– Вид такой, как у нас дома, когда приезжали цыгане...

Другой постанывает:

– Ах ты, Боже мой!

«Кучер» сидит с таким тупым выражением на лице, как будто его только что уволили с работы.

Последнюю почту приносят в виде перевязанной бандероли. Я укладываю ее со всей тща-тельностью – как если бы желая выиграть еще немного времени: Бартля пока нет.

– Оёпересетематьвашузаногу! – тихонько ругаю Бартля, с головой в «ковчеге», а задницей на-ружу, так что никто не может услышать.

«Кучер» влезает на корму к котлу, отдраивает замок крышки люка, откидывает её кверху и шерудит кочергой. За что получает одобрение.

Теперь уже можно было бы и отправляться – да Бартль как сквозь землю провалился!

Не хватало еще, чтобы я опозорился здесь из-за него. Но веду себя невозмутимо:

– Пойду-ка разыщу его, – говорю и тащусь в направлении офицерской столовой.