Крюшон соло

– Ай, ай!
– сокрушенно качал головой император.

– Да у нас в Париже, почитай, все древосеки,- присовокупил аббат. Древосеки да гомосеки. Додики, одним словом.

– Ну и место же этот ваш Париж!
– удивился государь.
– Одни додики!

– Зато граф Артуа...
– напомнил аббат Крюшон.
– Он святой!

– Граф Артуа,- с благоговением повторил император.
– Ну, граф Артуа...

И опять этот козырь крыть было решительно нечем.

На следующем приеме аббат опять заплакал среди разговора с императором.

– Что, опять безумный король Луи?
– догадался государь.

– О да, ваше величество!
– плача отвечал аббат.

– Но что же на сей раз выкинул этот сумасброд Луи?
– вскричал император в величайшем изумлении.

На сей раз сумасброд Луи отправился в ореховую рощу. По повелению мадам Помпадур по всему пути следования короля заранее были вырублены все деревья выше человеческого роста. Про место охоты и говорить нечего - там деревьев не осталось вообще, одни пеньки да кустики. Разумеется, это не остановило удальца-короля - он оторвался от свиты и с гиканьем устремился в сексуальную атаку на зорко замеченный большой пень. Все придворные ловили своего монарха по всему полю между торчащих пней и остатков орешника, но неудержимый король, как заправский регбист-форвард, прорвался сквозь все заслоны и с сенешалем, висящим на пятах, попытался овладеть пнем. По несчастью, в пне оказалась большая щель, и туда-то и угодил невезучий Луи - угодил, естественно, тем, чем он всегда хотел. И тут как тут подлый крот,- впрочем, нет, это был коварный удод - своим твердым и наточенным как игла клювом долбанул несчастного короля Луи в то, чем король всегда хотел. Сделав это, удод улетел, король же остался на месте, несмотря на свое желание догнать удода и обсудить с ним кое-какие личные вопросы. Точнее, Луи был вынужден остаться, потому что в предательскую щель пня был изменнически воткнут топор, оставленный там каким-то ротозеем-древосеком. И вот этот-то топор и схватил так опрометчиво несчастный король, корчась от неприятных ощущений и желая отомстить за них удоду. После этого щель сжалась; то, чем король, всегда хотел, оказалось защемлено пнем; вопли короля резко услилились; медведь-говноед был тут как тут - бегал вокруг пня, отгоняемый алебардами подоспевших стражников, и недовольно ревел; вскоре из Тюильри прибыла мадам Помпадур; она была крайне разочарована произошедшим; орешник исчез с лица Франции. Ну и, разумеется, после этого в Некитае окончательно выяснилось, что король Луи - бесподобный, непревзойденный, неповторимый додик; его придворные - додики; все подданные - додики; мать короля - додик; отец короля - додик каких свет не видел; Париж - додик; мадам Помпадур - тоже додик; кардинал Ришелье - отпетый додик. Зато граф Артуа - святой: он ни разу не онанировал.

Прошла неделя. Бескрайние леса Франции косила гигантская коса. В считанные дни французскую землю покинули бук, тисс, граб, клен, сосна, береза, ива, акация, липа, тополь, каштан, самшит, осина, ольха, баобаб, эвкалипт и все остальные деревья. Гибельное дыхание смерти уже нависало и над кустарниками, так как в последний раз неудержимый король Луи в своем древосексуальном бесчинстве попытался овладеть кустом шиповника, но был вероломно поранен шипами. Хуже того, дело шло к тому, что аббат Крюшон вскоре начнет сокрушаться о судьбе не одной только Франции, но всей Европы.

В последний раз, рыдая в конце своего рассказа о горькой доле прекрасных шиповников Франции, аббат был спрошен потрясенным императором Некитая:

– А что же, этот додик Луи один такой у вас в Европе или другие есть такие же?

– Что вы, ваше величество,- отвечал аббат, живо вытерев слезы.
– Другие короли в Европе не то что такие, а гораздо того такие!

– Неужели все додики?
– поразился император.

– Именно так, - заверил аббат Крюшон.
– Поголовно все додики или хуже. Да они и сами не спорят: мы, говорят, додики. Бывало соберутся где на конференцию, поглядят друг на друга, да только рукой махнут - мол, додики мы тут все, чего с нас взять - головы понурят да и по домам. Вот спросите хоть нашего барона или лорда Тапкина. Они про своих королей тако-ое знают!

Оба названных от неожиданности коротко хрюкнули, но тотчас замолчали, опустив головы.

– Взять, к примеру, германского императора Барбароссу,- продолжал аббат.

Фон Пфлюген подскочил на месте, коротко взвыв, но тут же осел и опустил голову - он вспомнил, чья очередь завтра вечером везти во дворец аббата.

– Или вот еще,- продолжил аббат,- есть Дания, там принц та-акой додик! Недаром Гамлетом зовут. Затеет, значит, театр. Сару Бернар там пригласит, этуалей всяких. Ну, съедутся короли чужие, пресса. А он, стервец этакий, могилы разроет, а потом на спектакле выскочит из-за кулис, череп достанет и давай им в гостей кидаться! Мать ему: страмина! Мы тут сидим тихо, культурно, а ты что? А он: сама виновата - тебе лучше знать в кого я такой додик уродился! И привидение-то свое с поводка спустит. Все визжат, а он череп целует: папа, папа! бедный папа! быть мне или не быть?

– Ай, ай!
– вздыхала императрица.
– Это так с матерью разговаривать! Неужели в Европе не понимают строгого воспитания?

– Ну, не то чтобы совсем,- отвечал аббат.
– Вот, к примеру, взять эту англичанку королеву Елизавету,- добавил он, кинув взор в сторону подпрыгнувшего на скамье Тапкина.
– Она на гвардию такого шороху может навести - куда наш Луи.

– А что же - английская королева тоже древосек?
– поинтересовалась императрица.

– Ну, не то чтобы древосек,- отвечал аббат.
– Она, ваше величество, скорее сучкоруб.

– Нежели она лазит по деревьям и ищет сучки?
– поразился император.

– Не то чтобы лазит,- отвечал аббат.
– Королева в поисках сучков ходит по земле, а именно - по своей любимой аллее, где растут молодые кленки. Она это делает, направляясь к купальне. При этом королева так спешит окунуться в воду, что обнажается еще в начале аллеи. Ну, а после купания она берет в руки садовые ножницы и возвращается к месту, где сбросила свои одеяния. И если по пути августейшая садовница замечает на кленках сучки, то собственноручно скусывает их ножницами, огромными и острыми как бритва.

– Но, аббат, а вы не находите такую прогулку по аллее несколько опасной для ее величества?
– поинтересовался Ли Фань.
– А вдруг кто-нибудь кощунственно соблазнится наготой королевы и дерзнет напасть на беззащитную женщину?

– Да, разумеется, опасность есть,- признал аббат,- но все предусмотрено - между кленками расставлена цепь гвардейцев, которые стоят на страже их августейшей и возлюбленой госпожи.

– Погодите-ка, аббат,- спросил государь,- неужели же им не возбраняется созерцать августейшую обнаженность?

– Конечно же, возбраняется,- заверил аббат Крюшон.
– Гвардейцам дан строжайший приказ крепко зажмурить глаза и бдительно нести охрану. Королева лично взяла на себя воспитание гвардии и сама проверяет соблюдение этого приказа.

– Каким же образом? Вероятно, королева, возвращаясь с купания, вглядывается им в лица?

– Ну, не совсем в лица,- уточнил аббат.
– Все гвардейцы, в целях проверки исполнения приказа, раздеты снизу до пояса. Королева же, проходя по аллее кленков, зорко вглядывается в стволы и, если замечает где строптивый сучок, то немедленно удаляет его ножницами.

– Вот как! Но ведь членкам... то есть кленкам это же больно! вскричала императрица.
– Мне кажется, что английская королева излишне ревностный сучкоруб.

– Возможно,- отвечал аббат,- зато как это служит для воспитания в гвардии выдержки и боевого духа! Недаром полк молодых членков...
– то есть кленков,- поправился аббат,- их так и зовут в народе, "кленки" - недаром полк кленков так и просится на поле боя и готов рвать своего противника в клочья буквально голыми руками. Это с их помощью англичане дали шороху врагу при Гастингсе и под Дюнкерком!

– Ой, ой,- запрыгала императрица на троне,- я тоже хочу воспитывать боевой дух у наших гвардейцев! Только я не буду рубить сучки, хорошо, милый?
– обратилась она к супругу.

– Неужели вы это стерпите, лорд Тапкин?
– злобно прошипел фон Пфлю своему соседу.
– Где ваше национальное самолюбие?

– Вам легко говорить, вы-то уже свою смену отвели, а мне эту сволочь еще до дому везти вместе с этим боровом-итальянцем!
– отвечал с неменьшей злостью британец - и вдруг побагровел как зад павиана, что-то замычал - и внезапно повалился на пол, потеряв сознание. "Вот симулянт,- возмущенно подумал Пфлюген,- это он нарочно, чтобы аббата из дворца не везти!"