Куколка
Шрифт:
под присягой взятые на продолженье допроса августа двадцать четвертого дня вышеозначенного года
В:Так, сэр, вчерашняя беседа требует кое-каких уточнений. Как вам показалось: высказыванья мистера Бартоломью об его увлеченьях, кромлехе и на прочие темы были продиктованы одной лишь учтивостью человека, за беседой коротающего время, иль же свидетельствовали об его глубоком, я б сказал, всепоглощающем интересе к сим материям? Вас не удивил влюбленный, кто самозабвенно разглагольствует об груде камней, но даже слова не проронит о будущности той, кого он вроде как боготворит? Кто ради научных изысканий не прочь помешкать, тогда как всякий другой любовник восстал бы против даже минутной задержки? Вы не находите,
О:Конечно, об том я думал. Однако не мог решить, что сие: чудной способ отвлечься иль подлинный интерес.
В:Теперь что скажете?
О:В конце концов мистер Бартоломью признался, что в Корнуолле нет никой юной леди. То был лишь предлог. Но по сию пору мне неведома истинная цель нашей поездки. В том вы убедитесь, сэр.
В:По-вашему, что подразумевалось под поиском жизненного меридиана?
О:Поди знай, сэр, что скрыто за всякой столь неясной и причудливой метафорой. Может, опора в вере. Боюсь, религия, кою мы исповедуем, его слабо утешала.
В:Вы мало рассказали об его слуге. Каким он вам показался?
О:Вначале я к нему не присматривался. Но то, что позже разглядел, не особо понравилось. Как бы сие сказать… Возникло подозренье, что никакой он не слуга, а просто взят на роль, как мы с Джонсом. Нет, все он исполнял учтиво, с должным усердьем… Однако ж в нем сквозила этакая… не то чтоб надменность… эх, не умею я выразить! Я подмечал его взгляды в спину хозяину — будто он сам господин и значит не меньше. Тут речь не об потаенной обиде, а скорее об зависти, какая гложет безвестного актеришку, прилюдно расточающего улыбки и комплименты знаменитому собрату. Ведь я ничуть не хуже, думает злопыхатель, ничего, когда-нибудь свет узнает, насколько я даровитее сего обласканного овацией мерзавца!
В:С мистером Бартоломью сим поделились?
О:Не впрямую, сэр. Как-то раз за ужином, было то в Уинкантоне, я окольно подвел разговор к Дику — мол, странно иметь в услуженье столь ущербного человека. «Ты даже не представляешь, как давно мы вместе», — ответил мистер Бартоломью. Оказалось, Дик родился в их фамильном поместье и матушка его была нянькой мистера Бартоломью; оба вскормлены ее грудью, и потому они молочные братья. «По странной прихоти судьбы, — сказал мистер Бартоломью, — мы издали свой первый крик в один и тот же час осеннего дня». Дик был его неизменным напарником в детских играх, а затем стал его слугой. «Всему, что он умеет, обучил его я, — продолжил мистер Б. — Разговору знаками, исполненью службы, кое-каким манерам и прочему. Без меня он бы превратился в дикаря, неразумную тварь, над коей деревенские охламоны глумятся, если раньше не забьют каменьями». Вот тут, сэр, я отважился сказать об взглядах, какие Дик бросал на хозяина.
В:Что ответил мистер Бартоломью?
О:Посмеялся… вернее, усмехнулся моему заблужденью. «Я знаю сей взгляд, — сказал он, — давно его подметил. Он порожден обидой на злодейку судьбу и не имеет адресата. Такой взгляд может быть послан тебе, Лейси, иль случайному прохожему, а то и дереву, дому, креслу — неважно чему. Дик иной. Он точно мушкет, что не умеет лицемерить. Проклиная судьбу, он должен разрядиться в любую цель». Далее мистер Бартоломью поведал, что они сходны во всем — мыслях, желаньях, вкусах. Мол, что гоже ему, хорошо и Дику, кто во всем его копирует. «Сочти я даму красавицей, — сказал мистер Б., — он тоже увидит в ней Венеру. Оденься я готтентотом {107} , Дик напялит тот же наряд. Объяви я мерзкую требуху пищей богов, и он жадно ее поглотит. Ты, Лейси, судишь об Дике как об полноценном человеке. Не раз я пытался привить ему понятье о божественной сущности души, показывал образ Господа нашего Иисуса Христа, восседающего на небесах. Все напрасно, ибо для него есть лишь одно истинное божество. Ударь я его ножом, он и руки не подымет, чтоб защититься. Вздумай я его живьем освежевать, он и не пикнет.
Для него я — воплощенье Творца, ибо без меня он не больше чем дерево иль камень. Умри я, через мгновенье погибнет и он, что сам не хуже меня понимает. Не разумом, но всеми фибрами, точно лошадь, что среди множества ездоков всегда распознает хозяина».В:Что из сего вывели?
О:Что вынужден верить ему на слово, сэр. «Пусть во многом Дик невежествен, — закончил мистер Бартоломью, — зато обладает мудростью, коя вызывает во мне уваженье и даже легкую зависть. Он наделен звериным чутьем и видит незримое для нас, а посему способен разглядеть подноготную человека, скрытую за лицемерными покровами речей, манер и платья. Многажды он оказывался прав в своей оценке того, в ком я ошибался». Заметив мое удивленье, мистер Б. добавил: «Тебе невдомек, в каких вопросах Дик служит мне магнитом (именно так и выразился), а потому я высоко ценю его наитье».
В:Теперь я вынужден затронуть одну щепетильную тему. Вот об чем хочу спросить, Лейси… Не было ль случая, когда б вы заметили потаенный взгляд, жест иль обмен знаками, свидетельствующие, что приязнь между мистером Бартоломью и его слугой имеет противоестественные корни?
О:В толк не возьму, об чем вы, сэр.
В:Не имелось ли хоть крохотного следа того несказанно гнусного порока, коим в древности прославились Содом и Гоморра?.. Что ж вы молчите?
О:Я ошеломлен, сэр. Такое и в голову не приходило.
В:А ежели подумать?
О:Сие невероятно! Не было ни малейшего намека. Кроме того, слуга явно чах по девице.
В:Может, уловка, чтоб отвести подозренья?
О:Отнюдь, сэр. Я еще не все поведал.
В:Хорошо, вернемся к поездке. Где вы провели очередную ночь?
О:В Уинкантоне. Там ничего особого я не подметил, однако наутро Джонс рассказал, что ночью Дик покинул их комнату и до рассвета пробыл у Луизы, квартировавшей за стенкой.
В:Какой сделали вывод?
О:Что она и впрямь горничная, а наши подозренья ложны.
В:То бишь не шлюха и не дама в личине служанки?
О:Именно так.
В:Мистера Бартоломью уведомили?
О:Нет. Признаюсь, я решил, что лучше держать язык за зубами, поскольку путешествие наше вот-вот завершится.
В:Вы сказали, чем дальше отъезжали, тем больше он в себе замыкался?
О:Да. В дороге почти не разговаривал, словно взаправду был озабочен только одним; за ужином я считал своим долгом поддержать беседу, но он отмалчивался, отчего и я сникал. Видимо, его мучили новые сомненья и грусть. Такое сложилось впечатленье, хоть он пытался не выказать своих чувств.
В:Сомненья во всей затее?
О:Так мне думалось.
В:Не пробовали его взбодрить?
О:К тому времени я уже усвоил урок, сэр. Полагаю, вы лучше меня знаете мистера Бартоломью. Коль что ему втемяшилось, его не свернешь. Даже самое невинное проявленье сочувствия иль интереса было б воспринято как бестактность.
В:Ни вы, ни Джонс боле ничего не подметили? В Тонтоне что-нибудь произошло?
О:Ничего, сэр, кроме вынужденного обитанья в одной комнате, об чем я уже сообщал. После ужина мистер Б. принес извиненья и углубился в бумаги. Он еще читал, когда я отошел ко сну, ибо непривычен к этаким переездам.
В:Тонтонская дорога стала последней в совместном путешествии?
О:Да, сэр.
В:Что-нибудь скажете об том дне?