Ларочка

И какая же она сама будет борец за чистоту в рядах, за славу русского оружия, если своего рыхлого сына откосит от его естественной мужской судьбы.

– Сын генерала Пуликовского погиб в Чечне…

Лион Иванович сердито замахал на нее цыплячьими лапками:

– Вот именно, сын генерала. Это их военное, генеральское дело. Сын генерала платит за право ускоренно самому стать генералом. Мы не знаем, может, он сам попросился. А тут другое. Интеллигентный мальчик и очень, очень грязная война.

– Хватит, дядя Ли.

– Офицеры торгуют солдатами, как крепостными. Все украдено или продано. Чеченские бандиты после боя приезжают расслабиться в московскую сауну. И ты хочешь, чтобы твой мальчик, единственный мальчик стал бараном в этих горах?

– Ему же еще почти год до призыва.

– Намного меньше.

Лион Иванович встал и ушел.

32

Участок был разделен на две примерно равные части, как и дом, купленный Коневыми в поселке Пуговичино. В их части сада имелось три старых, раскидистых, очень плодоносных яблони, несколько молодых слив и мертвая груша. Николай Николаевич сидел на крыльце в тельняшке и трениках, покуривал и прикидывал спокойным глазом объем работ. Нина Семеновна возилась с неразобранным барахлом в доме.

Лариса с Гапой осторожно блуждали между грядками, стараясь не запачкать дорогие туфли и брюки.

– Признаться, он меня окончательно сразил.

– Ты рассказывай, рассказывай.

Лариса практически цвела, и если бы ей захотелось остановиться где-нибудь под окном, то пчелы ее скоро стали бы принимать за жасминное дерево. Так она благоухала и не только духами, но и порывами светлого настроения.

– Я почти с самого начала немного третировала его, ты помнишь, что слишком солдафон, прямолинейный, квадратный. В шутку, конечно. Да и, если честно сказать, мне нравился его мужской стержень в сравнении с моим вялым лекторским контингентом. Слова болтать они мастера, а чтобы гвоздь забить, не говорю уж о мужском поступке…

– Ну, ну.

– Так вот ему, чтобы чуть-чуть позлить, намекала, что нет в нем артистической жилки. Я видела, что он все больше помалкивает, когда рядом какой-нибудь умник из моих.

– Признак ума – не ляпать лишнего.

– Это женская добродетель – молчание. Так вот, я не уколоть его хотела, хватит с меня артистичных и на работе, мне был нужен характер, нет сейчас русского мужского харак тера.

– Да, уж. – Агапеева долго искала, куда девать окурок, прикончила каблуком.

– Целую неделю его не было…

– Я же тебе говорила – сына хотели сажать.

– Я думала, что-то случилось, начинает отползать товарищ генерал в семейную бухту…

Агапеева закашлялась.

– А позавчера утром сажает он меня в свою «Волгу» и куда-то в Подмосковье.

– Я слушаю, слушаю.

– Ехали часа три, а то и меньше. Даже с небольшим пикником. Приезжаем – непонятно. Военная часть, не военная часть. В глухом лесу колючая проволока, бараки, все солдатики по пояс голые в спортгородке. Обедаем. Потом стрельбище. Солдатики тарахтят, доски кулаками ломают, на стену лезут в дыму.

– Понятно.

– Но самое интересное под конец.

– Секс в спальном мешке?

Лариса с интересом поглядела на подругу, что это ты?! Та, извиняясь, помахала рукой – не бери в голову. Лариса кивнула, ну, ладно.

– Выходим на берег речки.

– Что за речка?

– Погоди. Мы стоим на этом берегу, а на том начинается какая-то возня. Человек выбегает на песок, скидывает сапоги, гимнастерку – и бултых в воду. За ним выскакивают из ельничка пятеро-шестеро с карабинами и начинают палить ему в спину.

Агапеева даже остановилась:

– Ну, ну.

– Вот тебе и ну-ну. Мужик этот плывет, выстрелы гремят. Я не знаю, что и думать.

– И чем кончилось?

Лариса самодовольно улыбнулась:

– Выплыл. Усатый такой. Смеется. Смотрю, генерал мой тоже хохочет. Сзади прибежали двое и втыкают в берег железную вывеску на шесте, ну, знаешь, такие перед населенными пунктами на дороге ставят. – Агапеева кивнула. – А на вывеске, на табличке этой написано «р. Урал».

– Не фига себе!

– Да, да, а переплывший этот, подходит ближе, берет под козырек, хотя козырька никакого нет, и говорит: «Комдив Чапаев прибыл по вашему приказанию!» А другой рукой за ус, потому что отклеивается.

Подруга длинно и искренне присвистнула и повторила:

– Ни фига себе! – Ее явно проняло.

– Ты понимаешь, – самодовольно и восторженно пела Лариса, – это же называется акция, генеральский хеппенинг. И так неожиданно, и так срежиссированно! Стреллер и Питер Брук.

– Что?

– Я говорю, что мне, в общем-то, смешновато было. Не такие перформансы закатывались в мою честь. Но важен, как говорится, не подарок, а желание подарить.

– Я тебя понимаю.

– Дурак дураком, а как трогательно.

– Дура-ак, – охотно соглашалась Агапеева.

– Это же надо, думал, табличку припас, людей подготовил.

– Да-а.

– Но знаешь, что я тебе скажу.

– Еще что-то скажешь? – развела руками подруга.

– Я видела и более дикие постановки.

– Что?

– Как-то ездили мы в Константиново, ну, где Есенин, и нам, всей делегации в автобусе, навстречу выпустили жеребенка, одетого в розовое трико, помнишь, да: жизнь моя иль ты приснилась мне, будто я весенней тра-та ранью проскакал на розовом коне. Действительно – рань, туман, крашеный жеребчик. С точки зрения художественной – бред, но трогательно до слез.

– Я…

– Так вот, не этот мокрый Чапаев с усами приклеенными порадовал меня больше всего, хотя и порадовал, спорить не буду.

– А что?

– А сам лагерь. Оказывается, все эти месяцы мне не лапшу вешали на уши, как я уже стала опасаться. Есть у них дисциплинированная, вооруженная сила.

– У кого у них?

– Ну, у Белугина. И я так поняла, что таких лагерей по стране хватает, и все наготове, Ельцин в коме, это значит, что?

– Что?

Лариса остановилась, стоп! Та ведь и выдать может какие-нибудь планы. Хотя чего уж теперь.

– Я там у них выступила в этом духе перед офицерами. Готовьтесь, говорю. Все эти спектакли на переименованных реках, конечно, красиво, артистизм, но очень скоро придется проявить реальный характер. Придется войти в реку, из которой обратной дороги нет, да и броду в ней нет.