Лава

Я мысленно восстановил картину его ареста - все, шаг за шагом. Нет, здесь ошибки быть не могло. Он не видел моего лица ни до, ни после ареста. Голос?.. Сомнительно. Станет ли он помнить голос какого-то проходимца, с которым дважды разговаривал по визиофону месяц назад?

– Ну что же вы остановились? Вот моя комната!
– удивленный возглас Викки заставил меня обернуться и улыбнуться ей.

– Любопытно, как живут принцессы! Что же за этими дверями? Дворец, еще прекраснее этого?

– Уф-ф!
– Она сморщила носик и почти втолкнула меня в комнату. Закрыла за собой двери.
– Как видите, никакого дворца здесь нет! Самая обычная комната. И прекратите называть меня принцессой! Иначе я действительно разозлюсь на вас!

В самом деле, комната выглядела очень просто: мягкая мебель из темного искусственного дерева с махровой обивкой, покрытой ярко-бордовыми цветами; пушистый ковер на полу; несколько картин на стенах; на окнах - легкие золотистые занавеси. Стены комнаты выдержаны в приятных нежно-розовых и кремовых тонах. Фильтры на окнах были опущены, и освещение внутри помещения казалось удивительно мягким и спокойным, почти земным. Очутившись здесь, я почувствовал себя тепло и уютно.

Викки прошла на середину комнаты, остановилась, сложив на груди руки и глядя на меня.

– Что же вы встали у дверей? Проходите, смотрите, изучайте!

Жемчужно-розовый свет широкой рекой лился сквозь распахнутые шторы, и девушка казалась юной Афродитой, только что вышедшей из пенной морской волны.

– Изучать? Ну, что ж! Тогда, пожалуй, начну вот с этого...

Я взял с низкого полированного столика у дивана толстый альбом в тесненном кожаном переплете, словно, специально оставленный здесь хозяйкой для меня.

– Насколько я понимаю, здесь вся ваша родословная?

– Да, здесь есть очень старые голограммы!
– Викки взяла у меня альбом. Беззаботно усевшись на диван, раскрыла альбом, уложив его себе на колени.
– Вот эта, например...
– Она перевернула тонкий полупрозрачный лист поликристалла.
– Папа здесь еще совсем, совсем маленький, и такой толстый и смешной! Правда? А вот это тоже он, только уже взрослый...

– Кто это с ним обнимается?

Я слегка наклонился к ней, вглядываясь в объемное изображение.

– Это его друг. Он потом разбился... перед самой папиной свадьбой.

– А ваша мать? Любопытно было бы взглянуть и на нее.

– Вот, - Викки указала на маленькую голограмму на следующем листе.
– Это единственная у меня и самая дорогая!

Из глубины плоского кристалла мне приветливо улыбнулась большеглазая девушка с распушенными черными волосами, совсем, как живая. Слегка раскосые глаза смотрели прямо и открыто, тая в темной глубине гордое бесстрашие.

– Красивая женщина!
– задумчиво произнес я.
– Вы очень похожи на нее.

Викки смущенно опустила ресницы.

– А почему ее не видно в доме? Где она?

– Мама очень давно умерла... Мне тогда было только три года, - слегка нахмурившись, произнесла Викки.
– Папа говорит, что она не любила сниматься...

– Простите, я не знал об этом.

– Ничего.

Викки приветливо улыбнулась мне, и даже коснулась теплыми пальцами моей руки.

– А кто вот этот человек, улыбающийся вашему отцу?

Я указал на голограмму, где была запечатлена группа каких-то людей, скорее всего на торжественном приеме, среди которых были Наока и Хо. Я узнал его, несмотря на моложавость и отсутствие бороды.

– Это?
– Викки взяла у меня альбом и долго всматривалась в изображение. Затем покачала головой: - Нет, этого человека я не знаю. Я никогда раньше не обращала внимания на этот снимок.

Она беспомощно посмотрела на меня. Бедная девочка! Ясно, что в этом доме постарались, чтобы ты никогда ничего не узнала о своем настоящем прошлом.

– Вы любите своего отца, Викки?

Я посмотрел ей в глаза.

– Почему вы спрашиваете?
– удивилась она.

– Видимо, он всегда заботился о вас? Оберегал от всяческих невзгод? Баловал?

– Вам опять хочется задеть меня, Брен?
– На этот раз она пристально посмотрела мне в глаза.
– Но вы напрасно стараетесь! Я не обижусь, так и знайте!
– Зрачки у нее медленно расширялись.

– Да? Почему же?

– Потому что...

Она оборвала себя на полуслове. Резко поднялась и подошла к окну, выходившему в сад. Остановилась, задумчиво глядя на деревья. Я приблизился к ней, бесшумно ступая по мягкому ковру. Осторожно обнял ее сзади за плечи. Она вздрогнула, повернула ко мне лицо. Взглянула широко раскрытыми, растерянными глазами.

– У вас красивый сад, - заметил я, глядя в окно.

– Сад?
– постепенно она возвращалась на землю.
– Да, пожалуй... Я люблю гулять в нем, когда тревожно на душе.

– И когда не хочется думать о смерти?
– добавил я.

Она снова взглянула на меня. Раскрытые губы ее слегка дрожали, как будто лепестки розы от утреннего ветерка.

– Пойдемте в сад!
– тихо сказала она, судорожно глотнув воздух, и решительно направилась к двери.

Я задержал ее руку.

– Я обидел вас, Викки?

– Нет, что вы! Просто здесь очень душно... Идемте.

Помедлив, я последовал за ней. Спускаясь по лестнице, Викки взяла меня под руку. Внизу, в холле, слышались чьи-то громкие голоса и смех. Один из голосов показался мне удивительно знакомым, но я не успел сообразить, почему - мы вышли в поле зрения Наоки и его гостей. Их было пятеро. Они стояли около бассейна и при нашем появлении дружно смолкли. Пока мы спускались по лестнице, я успел их хорошенько рассмотреть. Двое не представляли для меня никакого интереса. Первый - низкорослый толстяк с опухшим лицом и совершенно лысым черепом, длинными, доходившими до колен, руками, делавшими его похожим на неуклюжую обезьяну. И второй, как бы в противовес ему, был худощав и высок, с рыбьими глазами и птичьим носом, таким острым, что он, наверное, мог бы без труда проткнуть им череп толстяку.

Рядом с Наокой стоял высокий широкоплечий брюнет с проседью в волосах, на вид, лет пятидесяти. Около него я заметил коренастого, темноволосого человека, лица которого я не видел - он отвернулся, как только мы появились на лестнице. Поэтому мое внимание сосредоточилось на широкоплечем брюнете. Чем-то он напоминал мне самого Наоку - такой же представительный, самоуверенный и даже элегантный. Лицо его можно было бы назвать приятным, если бы не большой шрам - от виска до подбородка - портивший все впечатление.