Лётные

– - Тебеньковский. Мир меня, значит, послал испытать вас, с добром или с худом вы пришли. Время летнее, в деревне только старые да малые, ну, чтобы баловства какого не вышло. А я так про себя-то мерекаю: чистые дураки эти наши мирские мужики...

Дядя Листар одним движением головы молодцовато передвинул свою шляпенку с уха на ухо и опять засмеялся хриплым смешком, прищурив свой единственный глаз. Лицо у него было сильно изрыто оспой, один глаз вытек и был закрыт ввалившимся веком; жиденькая желтая бороденка глядела старой мочалкой. Одет он был в изгребную синюю рубаху домашняго дела и такие же порты. Широкая сгорбленная спина и длинныя руки выдавали деревенскаго силача, видавшаго виды, о чем свидетельствовал единственный глаз дяди Листара, который смотрел как-то особенно воровски.

иосиф-Прекрасный и Перемет поднялись со своих мест и подсели к огоньку, разглядывая дядю Листара исподлобья.

– - Издалече будете?-- спрашивал старик тоном своего человека.

– - Ничего-таки... здорово отмахнули,-- хвастливо ответил иосиф-Прскрасный, грея свои длинныя руки над огнем.-- Из-под Иркутскова бурским, третью тыщу доколачиваем.

– - Так... Место знакомое: сам из-под Иркутскова уходил,

– - Нно-о?

– - Верно... Я тут конокрадством займовался, ну, одного человека и порешили грешным делом. По этому самому случаю меня и засудили, старые тогда суды были. Было-таки всячины... ох-хо-хо!

– - А глаз куда девал?-- спросил иосиф-Прекрасный.

– - Это, милый друг, один кыргызь мне заметку оставил... ха-ха!.. В орде мы коней воровали у них, ну и тово, прямо копьем да в глаз кыргызь проклятущий и угадал. Так вот, други милые, пришел я к вам от своих: мир послал... опасятся насчет баловства. Обыкновенно -- дураки; я про мужиков-то: лётные, как зайцы, чего их бояться... всякому до себя.

– - Верное твое слово... Нам бы только до своих местов пройти, а не до баловства. Да вот Иван что-то больно разнемогся дорогой, да и на трахту, сказывают, тово...

– - Насчет трахту не сумлевайтесь: пустое...-- успокоил дядя Дистар.-- Конечно, не прежняя пора, ну, все-таки, ежели с умом, так хошь на тройке поезжай.

– - А как в Шадрином ноне?-- полюбопытствовал Перемет,

– - В шадринсксм остроге? Дрянь дело: изгадили место совсем... Прежде шадринский-то острог все лётные даже весьма уважали: не острог был, а угодник. Первое -- насчет харчу не стесняли, а второй -- майдан...

– - Слыхивали и мы, как же.

– - Как не слыхать: первое место было для лётных... Сами бродяжки туда гли по осени, чтобы перезимовать. Шестьсот, семьсот душ набиралось... А нынче шабаш, строгости везде пошли... начальство тоже новое...

Лётные разговорились с дядей Листаром, как со своим братом, и разсказали, кто и куда пробирается: иосиф-Прекрасный шел на Волгу, в свою Нижегородскую губернию, хохол Перемет куда-то в Черниговскую, Иван Несчастной-Жизни за Урал, в Чердынский уезд. Собственно, говорил один иосиф-Прекрасный, вообще большой краснобай по природе.

– - Так, говоришь, ваши тебеньковские сильно испужались нас, а?-- спрашивал он дядю Листара в третий раз.-- А ты им скажи, своим-то мирским, что наше дело смиренное: передохнем малость и опять к своим местам поволокемся.

– - Скажу, скажу... Дурачье эти наши мужики самые, правду надо говорить,-- философски разсуждал дядя Листар, разставляя руки.-- А того не сообразят, что все под Богом ходим: сегодня я справный, самый естевой мужик, а завтра заминка вышла, и я сам в лётные попал... Это как? Понимать все это надо, а не то, чтобы бояться. У нас в Тебеньковой эк-ту один брательник другого топором зарубил, ну, большая неустойка вышла; засудили сердягу, теперь тоже, поди, в лётных где-нибудь по Сибири мается.

– - А много лётных через ваши места проходит?

– - Страсть сколько: день и ночь идут... по одному, по два, по три. У нас насчет этого даже очень способно -- никто пальцем не пошевелит бродяжку настоящаго, а еще кусочек хлеба подаст. Не как в этой проклятущей Сибири -- там, брат, травят горбачей, как зайцев. Эти желторотые сибиряки -- сущие псы... А у нас у каждой избы такая полочка к окну пришита, чтобы на ночь бродяжкам хлеб выставлять. Бабы у нас жальливыя насчет бродяжек... Вот разбойникам да конокрадам спуску же дадим, это уж точно!

В этой мирной беседе не принимал участия только один больной Иван: он лежал с закрытыми глазами и молча слушал болтовню лётных с дядей Листаром. Последняго он узнал по голосу и теперь старался не попадаться ему на глаза: еще узнает, пожалуй, и разблаговестит в Тебеньковой.

– - Вы-бы, черти, хоть землянку сделали, что ли,-- говорил дядя Листар, собравшись уходить.-- Мало ли какая причина: дождичком прихватит, росой тоже... невпример способнее землянка-то, а то попросту балаган оборудуйте. У нас жить можно: народ естевой, не чета сибирским-то челдонам. Худого слова не услышите, ежели себя будете соблюдать... Только вот с писарем надо будет маленько сладиться, и чтобы прижимки какой не вышло. Наши шадринские писаря, как помещики: приступу к ним нет.

– - Уж как-нибудь сладимся, зелена муха...

III.

Татарский остров издали походил на громадную зеленую пиалку. Века Исеть плыла здесь широким плесом, точно в пеленой бархатной раме из вербы, ольхи, смородины и хмеля. Кругом, насколько хватал глаз, разстилалась без конца-краю панорама полей, сливавшихся на горизонте с благодатной ишимской степью; два-три кургана едва напоминали о близком Урале, откуда выбегала красивая Исеть, вся усаженная богатыми селами, деревнями и деревушками, точно гигантская нитка бус. Место было широкое и привольное, какия встречаются только в благословенном Зауралье, где весело сбегают в Исеть реки: Теча, Синара и Мияс, эти настоящия земледельческия артерии.

В полуверсте от Татарскаго острова, вниз по течению Исети, на плоском песчаном берегу, плотно уселось своими двумя сотнями изб богатое село Тебеньково. Издали красовалась белая каменная церковь; единственная широкая улица тянулась по берегу версты на две, как это бывает в настоящих сибирских селах. С тебеньковской колокольни можно было разсмотреть несколько других селений: верстах в десяти вверх но течению Исети горбились крыши деревни Чазевой; вниз по течению, прикрытое зеленым холмом, пряталось село Мутовкино; в стороне, где синел старинный башкирский бор, как свеча, белела высокая колокольня села Пятигорь. Эту картину портило отсутствие леса -- от прежних вековых лесных дебрей, на пространстве сотен квадратных верст, сохранился только пятигорский бор, жиденькие березовые перелески, гривки и островки из смешанной зелени, прятавшиеся по логам и оврагам. Зато полям не было краю -- точно на диво развернулась сказочная скатерть-самобранка: ярко зеленели озими, желтели, как давно небритая борода, прошлогодние пары, черными заплатами вырезывались яровыя.

– - Эх, места-то, места сколько...-- повторял с каким-то сожалением. иосиф-Прекрасный, в котором сказывался великорусский пахарь.-- Не то, что в нашей Нижегородской губернии... кошку за хвост повернуть негде. Тут помирать не надо: во какие луга-то...

Татарский остров получил свое название в темныя времена башкирских бунтов, когда на нем отсиживались воевавшие с русскими насельниками башкиры. Предание гласило, что эти защитники своей родины полегли костями на Татарском острове, все до последняго. Вообще, цветущий бассейн p. Исети в течение целаго столетия, начиная с перваго башкирскаго бунта, вспыхнувшаго в 1662 г. под предводительством башкирскаго старшины Сеита, и кончая пугачовщиной, служил кровавой ареной, и весь этот благословенный простор залит реками башкирской крови. После окончательнаго замирения Башкирии прошло не более ста лет, и эта "орда" превратилась в настоящее русское приволье: на месте башкирских улусов, стойбищ, тебеневок и кошевок, выросли русския деревни и развернулись крестьянския нивы, как на месте скошенной травы вырастает новая... Воспоминанием о поэтическом и воинственном башкирском племени сохранились в Зауралье только жалкие островки башкирскаго населения да башкирския названия русских сел, урочищ, рек и озер.