Лев и Сокол

— Я не понимаю, как тебе может нравиться там. Тебе недоплачивают, недооценивают и перегружают работой. — Снова это шмыганье носом.

В таком свете это звучало глупо, однако он знал лучше. Нолану нравились люди, с которыми он работал, нравилась их приверженность делу и тот факт, что его мать не могла им приказывать. Помощь тем, кто попал в беду, и правосудие — все это пробуждало его рыцарскую сторону. Не то чтобы высказал это вслух. В мире его матери альтруизм был уделом слабых. Учитывались только холод, звонкая монета и власть. Он достаточно раз спорил с ней с тех пор, как принял решение присоединиться к FUC, чтобы понять — переубеждать ее бессмысленно.

— Мама… — протянул он предупреждающе.

Гримаса отвращения исказила ее черты — впрочем, она касалась винного пятна на его бежевых брюках, которые он забыл замочить до того, как вчера лег спать. Она бросила отвратительно грязную одежду в корзину.

— Отлично. Разбиваешь сердце бедной матери. Если бы твой отец был жив, он бы умер от стыда.

Если бы его отец был жив, он, вероятно, был бы глухим или жил бы где-нибудь без телефонов или почты глубоко в джунглях.

— До свидания, мама.

— Я ухожу. Сейчас. Я чувствую, когда я здесь не нужна.

В самом деле? Отмечаем эту знаменательную дату крестиком.

— Но имей в виду, мы еще не закончили. Ты выполнишь свой долг перед прайдом.

Обязательно. Да, да. Нолан слышал это не раз. Он уже закрашивал надписи в ванной, гостиной и даже на потолке своей спальни. Мама пыталась в буквальном смысле черным по белому донести до него свои истины. По крайней мере, ей не удалось вытатуировать это на его теле — пока. Он сорвал две последние попытки, почувствовав снотворное, подсыпанное в воду. Угроза переехать в Сан-Франциско, чтобы присоединиться к живущему там гей-прайду, положила этому конец.

Нолан лег в постель и подождал. Когда щелкнул дверной замок, он вскочил. Потянувшись, почесал свой покрытый еле заметной шерстью живот, прежде чем снять боксеры и бросить их на пол. Он не слишком беспокоился о порядке. Никогда этого не делал. Как единственный самец репродуктивного возраста в прайде, он был более чем избалован. К слову учитывая то, с чем приходилось мириться, бесплатная стирка и уборка были вполне заслуженными.

Нолан отправился в душ; его золотистая грива нуждалась в ежедневном мытье, кондиционировании и сушке феном, чтобы оставаться пушистой и мягкой. Выполняя ритуал, он спросил себя, что принесет ему этот день.

Последние несколько недель оказались напряженными. После гибели Вдохновительницы Нолан и медицинский персонал в бывшей конспиративной квартире, превратившейся в лазарет, потратили много времени, пытаясь вернуть сбежавших пациентов и справиться с последствиями — главным образом с тем, что напоследок Вдохновительница изменила их с помощью мутагенных препаратов. Нолан уже потерял троих пациентов: изменения в их теле были слишком сильными, чтобы клетки могли справиться. И еще двое были близки к смерти.

Что бы ни дала Вдохновительница этим бедным оборотням, это было отвратительно. Вещество превратило самых обычных людей, самых нежных существ в ужасных монстров. Иногда превращение было полным. Иногда происходило лишь частично, и бедная жертва так и оставалась в промежуточном состоянии. Была боль, были мучения. Единственным выходом было введение огромных доз морфина, чтобы контролировать боль.

Нехорошо. И если это было то, с чем он имел дело на конспиративной квартире, то как насчет тех, кто все еще на свободе? Как они справлялись? Потому что проблема заключалась не только в трансформации и сильной боли. Если мутагенный коктейль не убивал и не вызывал страдания, он вызывал склонность к насилию. Превращал даже самых послушных людей в маньяков-убийц.

Невозможно забыть это первое ужасное превращение. Это случилось в ночь, когда сбежала Вдохновительница. Захваченные драмой обнаружения ее личности, они мало обращали внимания на плоды ее эксперимента — на пациентов, которые все еще казались нормальными… снаружи. Но внутри их тел усердно трудились наука и мутации.

В предрассветные часы пациенты начали трансформироваться. Они убили бедных охранников и весь ночной персонал на конспиративной квартире. Нолан разговаривал по телефону с одним из охранников, когда это случилось. Он никогда не забудет эти крики. Еще более пугающими были слова пациента, обвинившего Нолана в том, что случилось.

«Мы скоро увидимся, доктор. Чертовски скоро». — Леденящий душу смех в конце этого заявления все еще заставлял его просыпаться в холодном поту и слишком часто оглядываться через плечо. Ко всему прочему, это ранило его чувства.

Как могли пациенты думать, что он был причастен к планам Вдохновительницы? Ведь он попытался вылечить их! Сделал все возможное, чтобы помочь им оправиться от экспериментов! Но злые, накачанные наркотиками и уже не совсем в своем уме, бедные жертвы нуждались в ком-то, кого можно было бы обвинить. И кто может быть лучше, чем красивый — и лишенный скромности, но всегда правдивый — лечащий врач?

Беспокойство по поводу возможной мести мешало ему спать. Работа по десять-четырнадцать часов в день сводила его с ума. Все знали, что львам нужен сон. Но, несмотря на усталость, Нолан работал усерднее, чем когда-либо, пытаясь забыть свистящий шепот в ту ночь, когда все полетело к чертям. Конечно, лев — храбрый и величественный зверь, обычно угрозы не пугали его — но жертвы угрожали не только ему. Персоналу тоже досталось.

— Я выслежу тебя и сдеру с тебя шкуру, а потом съем живьем, — грозил один из бывших подопытных.

— Сочная, упитанная медсестра. Ты не дашь мне откусить кусочек? — умолял другой.

— О мясо! Мясо! Волшебное блюдо! Чем больше ешь, тем сильнее голод, — вопил третий, пытаясь сложить слова в стихи.

По крайней мере, он мог защитить себя, в отличие от некоторых других. Король джунглей и все такое. Услышь мой рев!

Подумать только, что Вдохновительница пряталась у них под самым носом. Я должен был догадаться. По крайней мере, что-то заподозрить, учитывая, что миниатюрная фигурка, казалось, постоянно пряталась за углом, подслушивая и наблюдая. Но кто бы мог подумать, что помесь белки и кролика в очках с толстыми стеклами окажется маньяком, стоящим за похищениями, убийствами и экспериментами над оборотнями? Нолан ни разу по-настоящему не обратил внимания на уродливую маленькую женщину. Никто из них не обращал на нее внимания.

Они заплатили цену за свое пренебрежение, некоторые — большую, чем другие. Когда его мать узнала, как близко он был к опасности, Нолан всерьез забеспокоился, что она выполнит свою угрозу посадить его под замок — для его же сохранности. Он слишком хорошо помнил одно особенное лето — лето пузыря.

Он упал с дерева и сломал руку… Можно было подумать, что наступил конец света. После этого случая мама не выпускала его играть, не надев на него пластиковую штуку, похожую на пузырь. Нолан выглядел как хомяк в мяче. Потребовалось упасть в реку, уплыть вниз по течению и прокатиться на водопаде, чтобы его мать поняла, что ее план может иметь… недостатки. Подкладки под одежду, запрет на игры на открытом воздухе и другие нелепые меры были частью жизни Нолана, пока он не научился изображать самую грустную львиную морду, которую только можно было представить.