Лик

— Да, здравствуйте.

— Проходите, — она привычно довела меня до палаты и распахнула дверь. Но тут же и застыла.

— Что случилось? — стоя за Агатой, которая была ещё и ростом с меня, я не мог разглядеть, что же творилось в палате. Кровать Рейн находилась в самом ближнем углу.

— Странно, но её здесь нет. Может, она ушла в процедурный? — медсестра развернулась ко мне и, коротко улыбнувшись, прошла мимо. — Подождите здесь, мистер Рид.

Я согласно кивнул и проводил глазами Агату, которая заспешила вперёд по коридору. Она крикнула своим коллегам:

— Джинджер, Линдси, вы не видели Рейн Стивенс?

— Нет.

— Сегодня с утра её палата пустовала.

Мои брови непонимающе опустились к глазам. Я терпеливо ожидал возвращения Агаты, пока та завернула за угол и, вероятно, продолжала свои расспросы и у другой части персонала, ответственного за пациентов.

Через семь минут, я сверил с часами, она вернулась изрядно запыхавшейся и воскликнула:

— Никто её не видел. Я даже и не знаю, что и думать. Зайдите позже, когда мы, — она поправила выбившийся из тугой причёски локон, — разберёмся с этой ситуацией.

И вдобавок она улыбнулась, дрогнув при этом одним уголком губы. Весело.

— Хорошо, — кивнул я, делая вид, что ничуть не удивлялся ситуации. А Агата всё улыбалась и улыбалась, как кукла. — До свидания.

Она проводила меня до самого выхода, как если бы у неё не было другой работы. Я не был премьер-министром, и мне не к чему было наказывать виновных в случившемся, но, видно, Агата считала, что, проводив меня, заставит меня почувствовать себя спокойнее.

И нет, поводов для переживаний не было. Совсем. Ноги сами несли меня вперёд. В этом мире существовало только одно место, где могли сойтись все пути. И раз ни Клео, ни Вестер ещё не звонили мне, оставалась и вправду только одна точка. Маленькая комната и один-единственный человек в ней.

Я не стучался, а по привычке толкнул дверь. Уже второй раз за всё это время она легко поддалась, при этом, почти не издав ни звука. И поначалу я подумал, что Рейн просто забыла запереть её, когда уходила из дома. Но нет. Сначала я посчитал, что ошибся. На мольберте был изображён человек. Но при более детальном рассмотрении в глаза бросался нимб. Портрет. Нет, икона. Рейн сидела спиной к выходу, держа на весу тонкую кисть. Картине не хватало последних мазков. Я видел это. Рейн застыла, ничто в её теле не двигалось. Только густые смоляные волосы обдало легкой волной ветра от раскрывшейся двери.

— Я не думал, что ты веришь в бога. Или исповедуешь какую бы то ни было религию. Никогда не видел тебя в церкви.

Одна на весь город, она была ещё и местом, где встречались люди со всех уголков города.

— А я и не верю. Я атеистка.

Даже услышав меня, Рейн не разворачивалась. Она только опустила кисть в баночку с водой на стоявшем рядом с ней столике.

— Но тогда зачем ты это пишешь?

— Святого? — медленно проговорила она и слегка повернула голову — достаточно для того, чтобы был виден её чуть вздёрнутый профиль, но недостаточно, чтобы увидеть друг друга. Закрыв за собой дверь, я продвинулся вглубь комнаты и неслышно опустился на стул неподалёку.

— Хм, — Рейн показалось это смешным, и она издала короткий смешок. Непривычно разговорчивая, непривычно не-апельсиновая. Сегодня в комнате пахло шоколадом. Горьким.

— Флеминг, даже у атеиста есть бог, есть вера во что-то… святое. Правильное. Если ты не веришь в богов, ты ведь всё ещё можешь во что-то верить. Как насчёт любви?

— Любви? — я криво улыбнулся.

— Да, Флеминг, — на этот раз Рейн положила бледные и тонкие ладони на колени, до которых не доходила ткань её тёмно-бордовой юбки, но были чёрные колготки. — А что? Ты и в любовь не веришь?

Я повёл бровями, ухмыльнувшись. Я задумался, но не об ответе, а обо всём, что сейчас происходило.

Вся ситуация была причудливой. И с чего мне сейчас надо было с ней сейчас откровенничать? Неясно, по какой причине я сказал:

— Но я верю в бога.

Рейн растянула губы в улыбке и чуть сощурилась, устремив на меня свой взгляд. И она так и смотрела, молчала, улыбалась, как будто познала великую истину и теперь насмехалась над таким незнающим человеком, как я. Но шли минуты тишины, и улыбка понемногу спадала с её лица, уступая месту прежнему равнодушию. Короткий просвет между двумя длинными тёмными тоннелями кончился. Вновь наступала тьма.

— Так пусть он поможет найти моего отца, — произнесла Рейн еле различимо. Проще было, наверное, прочесть по губам. Стивенс непривычно потупилась и уже думала обернуться к мольберту, отворачиваясь от меня, но я подоспел раньше. Метнулся в её сторону и застыл только напротив неё, присев на согнутых коленях, чтобы смотреть на Рейн снизу вверх. Её волосы разметались по плечам как после бега, а губы были сжаты. Она смотрела на меня с решимостью и привычным холодком, горевшим в океанах.

— Я готов помолиться за твоего отца, — сказал я, возможно, даже тише, чем Рейн секундами ранее. Я сказал это, глядя ей прямо в глаза. Они поблескивали, и виноват был в этом не свет от лампочек уж точно. — Я буду верить, что это поможет.

И тут я позволил себе до безумия наивный и глупый жест — протянув свои руки к рукам Рейн, соединил их вместе и накрыл ладонями сверху и снизу. И улыбался, как умалишённый. Через день или два этот жест покажется мне не то, что бестолковым, но и напыщенным, неумелым… но тогда мне было некогда об этом поразмыслить. Я сделал это, как и всегда, — сделал, не подумав, а подавшись сиюминутной мысли. И всё же мне можно было выдать награду. Рейн просияла и, пусть и освободилась от моих рук, она усмехнулась. Вот только всё ещё не проронила и слова, а потому я начинал чувствовать себя даже как-то неловко.

— А, кстати, я тоже увлекаюсь, вернее, увлекался живописью!

Я не сказал, а чуть ли не выкрикнул эту фразу. Во мне проявлялось влияние Вестера с его извечной эмоциональностью и привычкой оглушать людей по соседству своими восклицательными и не менее звучными вопросительными фразами. Оттолкнувшись от моего прежнего положения, я подобрался к стене и, выпрямившись, оперся о стену. Можно было теперь не задирать свою голову, а поступать наоборот, что являлось более привычным делом.

— Увлекался? — Рейн тоже оживилась и рассмеялась. Я плохо помнил, умела ли вообще Стивенс смеяться, но она, по правде, это делала. Вернувшись целиком и полностью к мольберту, она взяла в руки кисть, сделала мазок красной краской и только после этого договорила. — А давай поспорим?

— Поспорим? На что и зачем?

— О боже… — Рейн закатила глаза. — Саванна рассказывала, что ты любишь задавать вопросы, но не настолько же.

Видно, прежнее состояние Стивенс не заставляло себя долго ждать, и она в действительно говорила всё тем же чуть медлительным тоном, словно читала книгу на конкурсе чтецов, позабыв разве что о достаточном выражении, но:

— Это просто спор, чтобы узнать, кто из нас лучше с этим справится. Я вот сразу говорю, что я тебя обойду.

— Ты так думаешь? — ухмыльнувшись, переспросил я.